Социология войны

Война с точки зрения науки социологии.
Взгляды на войну различных научных направлений: реализма, либерализма, марксизма, постпозитивизма.

Контейнер

Смотреть
Читать

Александр Дугин

Социология войны

Видео: http://poznavatelnoe.tv/dugin_war 

 

Александр Дугин (философ, политолог, социолог, http://dugin.ru): Несколько слов определению войны. Карл Шмитт, политолог, философ международных отношений, юрист, философ права, определял само понятие политического как выделение пары «друг – враг». Это очень важно, потому что война связана с политикой. Клаузевиц называл войну продолжением политики иными средствами. Поэтому можно сказать, что политика – есть война иными средствами.

Здесь существует определённая взаимопереставляемость этих определений. Война – это продолжение политики иными средствами. Однако можно сказать иначе, что политика – есть ведение войны иными средствами. 

Карл Шмитт, о котором я говорил, дал следующее определение политического. Политика начинается с определения пары «друг – враг». Шмитт подчёркивал: очень важно, что именно политика определяет понятия «друг – враг», а не война. Война не определяет понятие «друг – враг». Война – это столкновение с врагом и опора на друга. Однако в войне не определяется кто друг, а кто враг. Это определяется до того, как война начинается, то есть в политике. 

Соответственно, определение Клаузевица – война есть ведение политики иными средствами – имеет фундаментальное значение. Понятия «друг – враг» формируется в рамках политического и лишь потом реализуются в рамках ведения войны. Эта фундаментальная связь между политикой и войной заложена в самой структуре определения политики, потому что политика определяет кто друг, а кто враг. 

Карл Шмитт подчёркивает очень важную особенность содержания терминов «друг – враг». Он напоминает, что эта пара «друг – враг» является принципиально не моральной, не религиозной и ситуативной. Иными словами сфера морали оперируется с категориями абсолютными. Понятие зла никогда не является относительным, оно является абсолютным. Зло – это то, что требует радикального и полного отвержения и денонсации. Добро – это всегда абсолютно положительные вещи.

 

В сфере морали действует принцип «добро – зло». Добро абсолютно и зло абсолютно – это абсолютно положительное и абсолютно отрицательное. Причём добро и зло рассматривается в сфере морали как нечто вечное: существует вечное добро и существует вечное зло. Между ними не может быть компромисса. Такова структура морали и религии. Отсюда вечный ад, вечный рай и вечные муки грешников в аду. 

В структуре политики, и на этом настаивает Карл Шмитт, пара «друг – враг» совершенно не совпадает с понятием «добро – зло». Потому что пара «друг – враг» определяется ситуативно, а не вечно. Поэтому сегодняшний враг может стать завтрашним другом, а завтрашний друг может стать послезавтрашним врагом. 

Иными словами здесь происходит различие между двумя областями человеческой деятельности – различия между моралью и политикой. Эти вещи разные. Как разница между химией и физикой. Хотя их иногда определяют схожими терминами, но это разный взгляд на материю, на вещество. Точно также существует разный взгляд между политикой и моралью. 

Поэтому в политике определение «друг – враг» совершенно не означает «хороший – плохой». Эта пара выстроена в совершенно другой плоскости. Политика всегда говорит «друг – враг». То, что не говорит «друг – враг» – то не политика. Но политика никогда не выносит «хороший – плохой». Враг – это просто враг, друг – это просто друг. 

 

Здесь интересно то, что в сфере политики существует возможность формального определения врага. Враг обязательно должен быть формальным образом конституирован с возможностью пересмотра этого статуса. В то время когда в морали «добро – зло» хоть и описываются, но воспринимаются интуитивно и их статус не пересматривается

Поэтому различия между парой оппозиции «друг – враг» и «добро – зло» – это различие между оппозиции временных оппозиций, которые могут быть пересмотрены, временного распределения ролей, и постоянного распределения ролей. Это чрезвычайно важное определение. 

Понятие «друг – враг» не означает понятие «злой» по отношению к другому. Это просто означает, что в данной ситуации он на другой стороне. В этого определения «друг – враг» начинается политика по Карлу Шмитту. Но мы видим, что то же самое является предисловием к войне, потому что война ведётся с врагом, с опорой на друзей – союзников. Из этого складываются по сути дела базовые определения международных отношений. 

При этом интересно, что Шмитт применял понятие «друг – враг» не только ко внешней политике (о чём мы говорим) в сфере международных отношений, но и ко внутренней. Потому что для того чтобы определить позицию той или иной партии, того или иного политического течения, необходимо сказать против кого конкретно эта партия борется, то есть кто является врагом этой партии или этой политической идеологии, а кто является другом. Это и есть политика по Шмитту.

Представим себе другую ситуацию – от противного и продемонстрируем важность этого тезиса определения «друг – враг» к любому политическому проявлению: внутреннему и внешнему. Берём, например, либеральную партию. Она говорит: у меня нет врагов. Тогда её спрашивают: почему бы вашим сторонникам не голосовать за антилиберальную партию – социалистическую партию? 

Как правило, либерализм – это противоположность социализму. Либералы выступают за снижением налогов, а социалисты за увеличение налогов с богатых. Либералы защищают богатых и сильных, а социалисты защищают бедных и слабых. Эти две модели понятны.

Если либералы скажут: «Мы отказываемся от определения социалистов, как врагов, своих политических противников». Соответственно, им закономерно можно сказать: «Тогда почему ваш электорат будет голосовать за вашу партию? Почему ваши сторонники будут в вашей партии, а не в какой-то другой партии, если вы не воспринимаете их, социалистов, как врагов? Тогда ваша партийная и политическая идентичность будет неясной. Никто к вам не пристроится, вы просто выпадете из политического процесса, если вы будете за всё хорошее и против всего плохого». 

Нам это сложно понять, потому что у нас нет политической системы. В России как раз этот принцип парламентской, партийной модели не действует. Поэтому у нас и политики нет, потому что нет чёткого распределения «друг – враг». Поэтому у нас все за всё хорошее, все за всё плохое, а по большому счёту всем всё равно. Кто за «Единую Россию», кто не за «Единую Россию» – у нас сам никто не поймёт. 

Спросите «Единую Россию»: «вы за что? Они скажут: за всё, идите, голосуйте и больше не задавайте этого дурацкого вопроса “за что?”. За всё. Видите Путин? Вот Путин. Видите Медведев? Хорошо. Всё». Если кто-то говорит, что ему не нравится Путин, то ему говорят: «Пошёл вон отсюда, больше чтобы тебя не было». На самом деле, это не политика, потому что у нас сейчас в стране нет политики. Потому что там, где есть политика, есть понятие «друг – враг» в партии. 

 

Например, страшные дебаты: кто внутренний политический враг для республиканской партии США? Демократы. Любой республиканец скажет: наша главная битва – это битва с демократической партией. Битва на праймериз, битва на выборах в Конгресс, битва на выборах в сенат, битва на выборах в губернаторы штат – везде битва и нашим политическим противником являются демократы. То есть политический облик партии определяется путём консолидации своих сторонников. Поэтому все, кто против демократов, так или иначе, попадают в зону друзей либералов.

И наоборот. Для американских демократов жёсткими противниками являются республиканцы. Республиканцы говорят: надо больше свободы богатым. Демократы говорят: надо больше свободы и социальной защиты бедным. Вокруг этой свободы и справедливости, как правило, на Западе в западной политической реальности и развёртываются самые главные политические сражения. Если кто-то не определил своё отношение к другу и к врагу, тот просто не участвует в политике.

 

Теперь примените это к нашей ситуации – конечно, получится очень смешно. В телевизионных дебатах мне приходится отстаивать это определение политического перед лицом кого угодно: председателя парламента и прочих. Это означает, что в нашем обществе полностью отсутствует понимание политики. В нашем обществе нет политики. Что-то заказывает власть, кто-то высказывает недовольство. Однако никто чётко не формулирует понятие ни друга, ни врага. 

Если нет понятия «друга – врага», то нет формального ведения войны. Поэтому любой протест, который поднимается, через мгновение легко превращается в кашу. Так или иначе, либо этот протест пошёл на пользу, либо его репрессивными методами разогнали. В стране, где нет понятия «друг – враг», политики нет.

Пока приходится доказывать представителям политической науки (нам, профессорам), представителям политической практики (нашим политикам), что политика начинается с «друга – врага»... Ещё и многие представители политической науки с советских времён – нигилисты, которые ни с чем не согласны. На самом деле у них никакого представления вообще ни о чём нет. В это время, конечно, политических процессов в стране не происходит. 

Административные – да. Социальные процессы – да. Экономические процессы – да. Юридические, властные, полицейские процессы проходят, а политических нет. Потому что нет чёткого определения кто за что. Никто не может сказать, чем различается платформа «Справедливой России» от «Единой России». Никто. Включая руководителей партий. Они не знают. Они просто кричат друг на друга и всё, просто потому, что им так сказали. На самом деле это те же самые люди, набранные в том же самом поле, им распределили роли и так далее.

Более-менее есть позиция у коммунистов в компартии, которые пытаются её сформулировать и сказать, что их враг – капитализм и капиталистические партии. Это некоторое приближение к политике. Но ведут они эту политику (это уже другой вопрос) скверно, невнятно, не артикулируют ясно, их потом ещё и никуда не пускают. 

Таким образом, политическое как таковое в некоторых обществах присутствует чётко, а в некоторых смутно. В европейских обществах политика начинается с определения «друг – враг». Нормативно считается, что это везде так. Но обратите внимание «друг – враг» как ситуативное понятие означает, что появление общего врага для двух политических фигур, которые считают друг друга врагами, может легко превратить врага в друга. 

 

Перед лицом, например, какой-нибудь коммунистической партии Америки или нацистской партии, республиканцы и демократы будут выступать совместно, например, не пускать их в парламент. Бипартийная система. На самом деле являясь абсолютными врагами, республиканцы и демократы, в политике США по отношению к любой третьей партии выступают как друзья, а не как враги. Они враги по отношению друг к другу, но если какая-то третья партия попытается прорваться в парламент – республиканцы и демократы мгновенно сплачиваются и в корне подрывают возможность их роста. Это тоже вполне нормальная логическая политическая система.

Либо эти две партии абсолютно солидарны друг с другом по отношению к внешнему врагу. Например, к террору или к другим странам. Эти две американские партии – друзья по отношению друг к другу в позиции внешней или в позиции к третьей партии, и враги, если предоставить их самим себе. 

Понятие «друга – врага» – это формальная ситуативная модель. Поэтому на самом деле умение манипулировать политическим понятием «друга – врага» и составляет сущность политического искусства: заключение альянса в одном случае, расторжение альянса в другом случае. 

Так формируются кабинеты министров в парламентских республиках. Например, в Германии или в Италии, где больше чем две партии. Либо даже во Франции, президентской республике, где тоже существует блоки левых, правых, где не только строго две партии, как в Америке. 

 

В этом отношении подчас от поведения какой-нибудь небольшой средней невнятной партии, когда она заключает альянс с той или с другой партии, назначая врагом или другом того или другого, зависит судьба, например, состава правительства. Это политика. Если мы перенесём эту политику вовне, то мы получаем на самом деле, что в некоторых обстоятельствах она может закончиться войной. 

Считается, что определение «друг – враг» во внутренней политике дисконтируется национальными интересами государства. Нормативно считается, что все партии или все политические силы, действующие в данном конкретном государстве, снимают свои противоречия, свою враждебность друг к другу перед лицом внешней угрозы. 

 

Однако мы знаем, что существуют революционные ситуации – раз, или ситуации Пятой колонны – два, когда какая-то политическая сила назначает своим абсолютным врагом другую политическую силу в своей собственной стране (например, коммунисты) или выступают в качестве проводников внешней политической силы по отношению к своей стране. То есть то же понятие «друг – враг» считается, что номинально перед лицом внешних политических сил, политические силы данной страны являются заведомо друзьями и не переходят к военным действиям. 

Но бывают ситуации гражданской войны, революции, переворота, когда это же правило начинает действовать внутри самой страны. 

1. Революционная ситуация, когда одна политическая сила объявляет войну другой политической силе. 

2. Предательская ситуация, когда одна политическая сила данной страны солидарна с другой политической силой другой страны, чем со своей собственной страной – Пятая колонна. Национальные интересы предаются в пользу другого государства.

Оба этих случая мы имели в 1917 году с большевиками, которые не считались с национальными интересами Российской Федерации в двух смыслах, переводя политическое противостояние другим политическим силам в вооружённое сопротивление:

- гражданская война, восстание – это было продолжение политики другими средствами;

- выполнение интересов германского генштаба, то есть были более лояльными не к своему государству, а к внешним центрам управления. 

Это пример Пятой колонны и одновременно революционной ситуации в одном и том же лице. Пример того, как политика может перейти в войну, то есть политику другими средствами, внутри одной страны. 

 

Когда мы говорим о нормативном понимании национального государства, то мы предполагаем, что политические силы, враждебные друг другу, а тогда такие должны были существовать, потому что если не будет этих враждебных ситуаций, то не будет вообще никакой политики в стране. Эти враждебные друг другу политические силы, враждебны ровно до того момента, пока не появляется третий внешний враг. Таково нормативное устройство политической системы. По крайней мере, таково право, право политики, политическое право.

Итак, считается что «друг – враг» не должен перейти в политической сфере в военное столкновение в рамках одной страны. Однако на уровне международной политики, то есть в сфере международных отношений, война наоборот является вполне вероятным исходом политического взаимодействия двух государств. 

Внутри страны – это чрезвычайные обстоятельства, когда политическое противостояние определяющее «друг – враг» переходит к военному сопротивлению, вооружённому конфликту. И, наоборот, в международной сфере – это нормальное положение, когда неразрешённый межведомственный конфликт решается с помощью обращения к силе. 

Но принцип «друг – враг» действует и там, и там. Он универсальный. Он действует во внутренней политике, и во внешней политике. Только с той асимметрией, что во внутренней – переход от формального противостояния к военному другими методами является исключением, а если угодно, во внешней политике или на уровне международных отношений – является нормой.

 

Здесь мы сталкиваемся с такой интересной вещью, как нормативное значение войны. Откуда оно вытекает? С точки зрения базовой для международных отношений реалистской модели и признания главным субъектом международной политики в лице национальных государств мы оперируем с тем, что называется хаос международных отношений или анархия, об этом мы много говорили, что равно суверенитету

Когда мы говорим о том, что существует настоящий полноценный суверенитет того или иного государства, только мы произносим слово «суверенитет» и вкладываем в него реальное содержание – мы говорим «возможность войны». Почему? Потому что между одним актором – деятелем международных отношений, национальным государством – и другим не существует вообще никакой промежуточной или наднациональной инстанции, которая в отличие от внутренней политики могла бы призвать к порядку и к решению противоречий мирными средствами. Всё зависит только от баланса сил.

Сам суверенитет предполагает возможность войны. Само понятие суверенитета, как отсутствия надсуверенной, более высшей инстанции, делает войну нормативом международных отношений. Это очень принципиальный вопрос. 

Пространство хаоса международных отношений, которое является догматической средой с точки зрения реализма и которое принимают в той или иной степени с определёнными поправками либералы, – это понятие хаоса предполагает, что поле международных отношений (IR, International Relation) является полем войны.

 

По-моему мы говорили о том, что по Томасу Гоббсу определение войны было расширено. Это не только ведение боевых действий, но и:

- подготовка к ведению боевых действий;

- передислокация войск;

- вооружение войск, которые могут принимать участие в войне; 

- обеспечение войск определённым оружием, а это значит развитие определённой индустрии, направленной на то, чтобы войска могли эффективно вести боевые действия;

- дипломатическая проработка этих военных действий, которые могут стать фактом или не стать фактом, наоборот, быть предотвращены с помощью других средств. 

Иными словами государство воюет далеко не только тогда, когда оно воюет. Оно воюет, готовясь к войне. Оно воюет, когда полагает, что по отношению к нему могут быть осуществлены агрессивные действия другого государства, и выстраивает таким образом свою систему безопасности, защиты жизнеобеспечения. Более того, когда оно проводит свою внешнюю политику другими не военными действиями. Оно всё равно воюет, так или иначе: либо готовясь к нападению, либо к защите, либо обеспечивает себе безопасность. 

 

Здесь понятие безопасности является ключевым термином, потому что значение безопасности напрямую связано с понятием опасности. Эта опасность по отношению к суверенному государству вытекает не из агрессивного намерения другого суверенного государства, а гораздо глубже – из самого принципа суверенитета в международных отношениях, который предполагает, что нет той инстанции, которая нормативно могла бы обеспечить мир не для одного участника субъекта и актора мировой политики. 

Почему нет такой инстанции? Это вытекает из принципа самого суверенитета. Наши международные отношения построены на том, что нет инстанций, которые бы легитимным, легальным образом стояли бы выше суверенного государства. Соответственно, если между одним суверенным государством и другим ситуация будет не складываться, война вероятна между одними и другими. Никто никогда не может легально предотвратить войну. 

В то время как в рамках национального государства, война – переход к физическому насилию между одной политической силой и другой – конечно, должна по закону быть погашена национальным государством. Здесь есть разница. Государство имеет право вести войну, а политические силы внутри государства не имеют этого права. Поэтому революция незаконна, а война – законна. Более того, революция представляет собой чрезвычайные условия (эрнст фай, 24:32), а война представляет собой нормативные случаи международных отношений.

Иными словами, международные отношения – есть поле войны, и внешняя политика – есть постоянное перераспределение функций «друг – враг» с легальной возможностью вести с врагом боевые действия. Как только в международной сфере определён враг – против него возможна война. 

 

Обратите внимание, здесь ещё более ясная иллюстрация с точки зрения истории. Например, русско-французские отношения XIX века. У нас Тильзитский мир, мы – Александр I с Наполеоном – друзья. Отечественная война 1812 года, Франция с Россией – враги. Антанта через 100 лет, Россия с Францией – друзья. На самом деле, является ли Франция плохой в этой ситуации? Нет, потому что в одном случае она выступает как друг, а в другом случае как враг. Она не является плохой, как и любая другая страна. С точки зрения международной политики она лишь враждебна или дружественна. Точно также Россия для других стран. Поэтому здесь принципиальный вопрос, что в политике постоянно перераспределяются роли «друг – враг». 

Ещё пример. Италия в Первую Мировую войну выступает на стороне Англии и Франции, против Германии и Австрии, а во Вторую Мировую войну на стороне Германии и соответственно присоединённой Австрии после аншлюса, против Франции и Англии. Но являются ли итальянцы хорошими или плохими для французов или для немцев? Нет, они бывают врагами, а бывают друзьями. Но итальянцы поэтому не плохие и не хорошие в этой международной сфере политической инстанции, точно также как нет плохих и хороших на войне – есть друзья и враги. 

 

В этом отношении также интересно, что когда мы говорим о двух мировых войнах с Германией – мы два раза были противниками, но это не значит, что немцы – плохие. Всякий раз, когда мы сражаемся с противником, в этот момент мы мобилизуем все ресурсы, в том числе и моральные для любого противостояния. На самом деле, когда заключается мир, враг перестаёт быть врагом. Он спокойно может быть другом по отношению к другому врагу. Это принципиальный вопрос.

С точки зрения хаоса международных отношений, то есть с точки зрения базового определения структуры международных отношений, основанной на Вестфальской модели суверенитета, война является естественной средой международной политики. Соответственно, если война является естественным состоянием всех акторов мировой политики, значит, существует система угроз для каждого государства потенциально исходящая от каждого государства. Но более вероятная в одном случае, и более-менее вероятная в другом случае. 

Каждое суверенное государство, будучи суверенным, то есть свободным, несёт в себе потенциальную угрозу для другого суверенного государства просто потому, что нет той инстанции, которая могла бы это сдержать с точки зрения нашего современного политического права, основанного на принципе суверенитета. 

Почему тогда сильные не захватили всех слабых? Потому что у слабых есть инструмент альянса. Слабое государство может заключить союз с более сильным или с десятью слабыми государствами. Тогда, определив их понятие друга, дать совместный бой более сильному государству. Потом перестроить этот альянс, если только более сильное не устроит с более слабыми такой альянс, который не позволит слабому выкрутиться таким образом. 

Это и есть международная политикавойна всех против всех с перераспределением ролей. В международной политике нет хороших, нет плохих – есть акторы и национальные интересы. 

 

Соответственно, определение национальных интересов в сфере безопасности обязательно должно учитывать этот военный аспект. Военный аспект государства или система угроз делится на три части: 

1. Анализ угроз или просчёт наиболее вероятных угроз в той или иной ситуации. 

Поскольку потенциальная угроза есть всегда, то задача политической науки и реализация международной политики – высчитать, где она наиболее вероятна. Таким образом, происходит иерархиизация носителей суверенитета из 186 стран, которые существуют сегодня, мы говорим, что России угрожают 5-10 стран, и менее вероятно угрожают ещё 10 стан и совсем точно не угрожают ещё 140 стран. Таким образом, приоритеты угроз описываются первоочередным образом.

2. Анализ структуры безопасности. Именно эти приоритеты угроз являются основой теории безопасности или системы безопасности государства.  

Безопасность – это обратная сторона ведения войны. Оборона и наступление – это две стороны ведения войны. Поэтому если есть угроза, а она есть всегда, то всегда должна быть система безопасности, которая направлена для предвосхищения или отражения этой угрозы. Отсюда армия строится не только для нападения вооруженных сил, но и для защиты. 

Когда нам говорят, что армия строится только для защиты – это тоже полная чушь. Потому что только для защиты армии не бывает. Армия строится всегда для защиты и нападения и частично нападение является формой защиты, а в некоторых случаях не нападая невозможно защищаться. Поэтому не существует тех армий, у которых не было наступательных стратегий, и которые не продумывали бы сценарии, при которых им придётся осуществить военную интервенцию на территорию другого суверенного государства. Просто не существует таких стран. 

Поэтому вопрос безопасности и вопрос угрозы на самом деле и тот и другой по сути дела обоюдоострые. Нет стран, которые только нападают, и нет стран, которые только защищаются. Каждая страна оказывается в положении нападающей страны и защищающейся страны. Каждая страна должна представлять собой угрозу другой стране и защищаться от возможной угрозы от другой страны. Иначе не выстроится никакого международного порядка. 

3. Мониторинг баланса сил в международной политике для того, чтобы точнее конфигурировать свою военную стратегию или внешнюю политику.

Военные угрозы, взятые сами по себе, и ресурсы, диспозитив  безопасности, взятый отдельно в каждом национальном государстве, на самом деле никогда не могут быть абсолютно покрывающими всевозможные угрозы. 

В некоторых случаях при тех или иных дипломатических обстоятельствах может сложиться такая коалиция, которая сделает даже неуязвимую мощь какого-то суверенного государства, открытой для тех или иных ударов. Соответственно необходим постоянный мониторинг баланса сил в международной политике для того, чтобы точнее конфигурировать свою военную стратегию или внешнюю политику, что одно и то же. 

В определённых случаях, когда, например, существует ситуация, что одна страна может реализовать свои национальные, политические интересы, точно просчитанные за счёт другой страны, которая, безусловно, никак не сможет на это ответить чувствительно, война становится наиболее вероятной. Война наиболее вероятна тогда, когда существует дисбаланс в вооружённом потенциале между двумя странами. Тогда даже слабый протест или неуклюжее поведение одной из суверенных стран, которая защищают свои интересы, может вызвать ярость более сильной.

 

Например, слабый Саддам Хусейн, посмевший что-то возразить США, и мощь США, которая, не имея предлога, захватывает, врывается, оккупирует Ирак, уничтожает там сотни тысяч ни в чём неповинных людей. Почему? Потому что это в интересах США и потому что их военный потенциал, включая политический и дипломатический, намного превышает военный потенциал Саддама Хусейна. Потому что Саддам Хусейн не строил свою стратегию и не мог построить перед лицом отражения американской угрозы. В ирано-иракской войне он, наоборот, был на стороне США и Франции, а не против США. 

Поэтому на самом деле не предполагая никогда воевать с Америкой, он неосторожно раздразнил, после вторжения в Кувейт, намного большего врага, который, не обращая внимания на отсутствие международных санкций... Мы знаем теперь, что это логично. Что Америка вторглась в Ирак без санкций Совета безопасности – она просто проявила свой суверенитет. То, что Россия вторглась на территорию Грузию в 2008 году – она тоже продемонстрировала свой суверенитет. В некоторых случаях решение политических вопросов в международной политике военными средствами легально, несмотря на возмущение мировой общественности. Это вытекает из принципа суверенитета. 

 

Это основные вопросы социологии войны

- как её надо понимать – как продолжение политики; 

- различие между другом и врагом во внешней политике и во внутренней политики; 

- три основных сферы, на которые распадается понятие военной стратегии, национальных интересов в военной сфере, военного строительства в каждом конкретном суверенном государстве: анализ и мониторинг вызовов, построение симметричной системы безопасности по отношению к вызовам. 

 

Если мы определим, что сегодня нам угрожает, скажем, Таджикистан, а Америка – наш друг, то мы немедленно разрезаем ракеты, потому что это огромные средства, немедленно отказываемся от ядерного оружия, и начинаем готовить те роды войск, которые нас защитят от Таджикистана. Соответственно, после этого вторжение Америки нам гарантировано. Потому что если мы перестроим теорию вызовов и угроз со стороны одного из сильных противников в сторону более слабого противника, если мы претендуем на суверенитет в мировом масштабе, наверное, просто гарантированно получаем войну, именно за счёт слабости. 

Поэтому это очень важные принципы социологии войны, вы знаете формулу: хочешь мира – готовься к войне. Это самый логичный принцип. Отсутствие жёсткого дисбаланса между военным потенциалом, включая наступательные виды вооружения (не только оборонные, но и наступательные), является лучшей гарантией для предотвращения военных действий. Если страна слабая, то более вероятно, что она будет втянута в войну, чем более сильная война. 

Хотя есть такие страны, которые умудряются дипломатическими методами отстаивать свой суверенитет и свой нейтралитет. Как Швейцария, но за счёт полного отказа участия в политике вообще. На самом деле можно обеспечить нейтралитет в политике, не выбирать друга, врага. Швейцария говорит: я не знаю «друг – враг», у меня нет такого. Однако тогда все остальные говорят: тогда у нас нет Швейцарии, как политического субъекта. Раз нет «друг – враг», значит, ваше мнение равно нулю. Поэтому в Берне, в Цюрихе только часы, банки и место для встреч разных разведок, которые бьются между собой в глобальном масштабе. Такая нейтральная территория,  политический офшор. Потому что Швейцария отказывается от определения «друг – враг», сдаёт свои полномочия на суверенитет, на то, что это актор (пусть даже маленький актор) в европейской политике, и устраняется с политической карты. По сути дела говоря, что это просто такой анклав для отдыха.

Это было общее определение войны в современном правовом политическом международном пространстве. 

 

Теперь начинаем рассматривать тематику войны и связанную с этим проблематику угрозы безопасности и дипломатического обеспечения применительно к нашим парадигмам в международных отношениях в реализме.

То, что мы описали приблизительно и исчерпывает понятие реализма, потому что реализм всерьёз относится к национальному суверенитету. Поэтому считает любые внутриполитические конфликты, перерастающие нормативы национального законодательства, абсолютно недопустимыми, требующим подавления. Если кто-то призовёт к вооружённому действию на территории той или иной страны – какая-то политическая объявит войну сила другой политической силе именно внутри страны – она будет жестоко подавлена государством. Причислена к терроризму, бандитизму и так далее. Это история двух чеченских кампаний. 

Вы знаете, что эти две чеченские кампании и 90-х годов, и 2000-х годов у нас официально не называются войной. Тот, кто говорит «война», все говорят: нельзя так говорить. Потому что чеченцы не были политическими врагами, не представляли никакое признанное политическое течение. Но поскольку они бросили вызов российской государственности и объявили войну внутри государства, то они подлежат уничтожению. Не чеченца, а те сепаратистские силы. Самое главное вы сейчас услышите – в Чечне была война или не война? Не война. Потому что мы остаёмся в рамках более-менее реалистской парадигмы. 

С точки зрения реалистской парадигмы внутренняя война нелегальна, незаконна. Она не имеет права на существование. Следовательно, та сила, которая ведёт эту войну, не является врагом. Не являясь врагом – это не война, а это хулиганство, бандитизм и так далее. Поэтому чеченцев называли чеченскими сепаратистами и чеченскими бандитами, террористами, которые требуют подавления, а не войной России с Ичкерией, потому что второго субъекта здесь не было. Ни политического, ни территориального, никакого. Государство подавляло ту политическую силу, которая вышла за рамки юридической нормы – это принцип суверенитета.

 

С точки зрения реализма война всегда возможна между суверенными государствами и будет возможна всегда. Поэтому реалисты предполагают, что мир – это желательная ситуация, которую надо достичь либо эффективной системой безопасности. Поэтому для представителей реализма безопасность стоит во главе угла. Они говорят, что во имя безопасности – всё. Это принцип реализма. 

Если страна, национальное государство не сможет построить систему безопасности, гарантирующую её независимость и свободу, она рано или поздно станет жертвой какого-нибудь агрессивного соседа, который выступит в роли врага. По сути дела для любого суверенного государства все остальные страны – потенциальные враги. Так считают реалисты. Мир с точки зрения реалистов достигается тремя способами:

1. Мощная система обороны. 

В первую очередь надо строить систему национальной безопасности, которая должны гарантировать свободу и независимость этого государства.

2. Мощная система наступления. 

С точки зрения реализма необходимо также развивать наступательные виды вооружения, для того чтобы в определённой ситуации успеть захватить то окно возможностей, которое открывается например при ослаблении другой страны, находящейся рядом. То есть необходимо разработать также не только безопасность, но и развивать и усиливать опасность самой себя для других. Это требуется в тех случаях, когда какая-то сторона ослабевает. 

Как, например, Советский Союз ослаб, и вместо того, чтобы вслед за Варшавским договором распустить НАТО, поскольку идеологическое противостояние закончилось, и страны Восточной Европы пришли к демократической модели. Вместо этого НАТО стало расширяться на Восток – это наступление, которое развёртывает свои военно-наступательные  стратегические структуры в направлении ослабевшего противника. Для этого надо быть всегда готовым. Так считают реалисты. 

3. Учёт баланса сил в глобальном масштабе. 

Для того чтобы сделать вооружённые действия просто неким образом бессмысленными, предоставив им очень маленькую прослойку, небольшое пространство например на периферии мира. И заведомо с помощью великих держав устанавливает баланс сил – the balance of power. Особенно неореалисты об этом говорят – Уолтц. О том, что баланс силы с реалистской точки зрения – это лучший способ мира, даже если мы об этом мире не думаем, не говорим и к нему не стремимся. Просто наличие сопоставимых величин, создадут такую ситуацию, что вероятность войны будет минимальна. 

При том, что отсутствие войны не является задачей реалистской школымировых отношений. Это просто некая констатация того, что при наличии мощных акторов и более-менее сбалансированности их потенциалов мир более вероятен, а война менее вероятна, чем в других случаях. 

Такова реалистская модель, которая не связана напрямую ни с милитаризмом, ни с пацифизмом. Просто речь идёт о том, что пацифизм достигается здесь усилением военного потенциала суверенного государства. На такое суверенное, мощное, развитое, обеспечивающее оборону государство, ещё и учитывающее баланс международных отношений, просто никому не захочется нападать из опасения, что в ответ будет полно уничтожение, захват и десуверинизация. Так считают реалисты.

Они считают, что режим здесь не имеет значения. Если каждый стремится к этому, то в силу определённой пересдачи нескольких кругов карт мировой истории, так или иначе выстроится некоторая сбалансированная модель, которая, конечно, может подвергаться сомнениям. Какие-то страны ослабевать, какие-то усиливаться. Но в целом это будет проходить в рамках глобальной системы международных суверенитетов. Подготовка к войне, постоянная забота о безопасности – будет лучшим способом обеспечения мира.

Это реалистский подход к проблеме войны. 

 

Переходим к либеральному подходу международных отношений. Либералы рассматривают ситуацию войны несколько в другом ключе.

Либералов называл идеалистами ещё в 30-е годы, может быть, даже раньше, (Энжел, 46:21), который провозгласил идею мира, что он выше всего. Либералы считают, что отсутствие войны есть абсолютный приоритет. 

Для реалиста война всегда возможна. Она нежелательна, но всегда возможна. Они оперируют также как Гоббс, что война – это нормальное состояние вещей, и как обратная сторона хаоса международной ситуации. 

Либералы говорят, что война – это худшее из зол, поэтому войны надо избегать любыми средствами. Мир есть ценность, которая превышает национальные интересы. Поэтому либералы являются пацифистами. 

Однако поскольку мы помним, как устроена логика либералов. Кстати, это первый закон международных отношений: демократии друг с другом не воюют. Либералы в международных отношениях отождествляют пацифизм и демократию, и рассматривают процесс демократизации и соответственно либерализации экономики, внедрения в систему прав человека, как прямой и кратчайший путь к пацифизму. То есть они говорят: демократия есть пацифизм. Демократии друг с другом не воюют. Поэтому, чем дальше они будут распространять в мире демократию, тем менее будет вероятность войны. 

Тем самым либералы (особенно классические) косвенно вслед за Кантом и Локком ведут дело к существованию транснациональных инстанций, ограничивающих суверенитет национальных государств. То есть их задача упорядочить хаос международных отношений таким образом, чтобы создать инстанцию, которая будет по-настоящему легитимной и легально признанной, обладать определённым силовым потенциалом, для того чтобы принудить к миру те суверенные государства, так или иначе, вступают в военный конфликт. 

На самом деле, в либеральном проекте, который формально признаёт суверенитет национальных государств, изначально заложена ориентация на десуверинизацию национальных государств во имя мира. Чтобы не было войны. Пролиферация – распространения демократии в глобальном масштабе – как средство предотвращения войны. 

Реалисты относятся к войне спокойно. Это бывает, это плохо, это печально, надо избежать, но это возможно. Либералы относятся к войне не спокойно. Они говорят, что для того, чтобы избежать войны, нужно пойти на всё, лишь бы не было войны – это как раз закон либеральной парадигмы международных отношений: лишь бы не было войны.

Однако как реалисты, которые приходят к тому, что на самом деле допуская возможность войны и работая на укрепление безопасности и даже нападения, мир становится всё менее и менее склонным к войне, если возникают такие мощные, сильные государства. Как реалисты, в общем-то, милитаристски ориентированные, ведут к миру, так и либералы, пацифистки ориентированные, постепенно ведут к войне. Потому что они начинают рассматривать вне демократических режимов не просто ситуативных противников, а глобальных врагов

Карл Шмитт называл это понятием тотальной войны. Если с точки зрения реалистов всякая война есть война форм. Война форм – война формального распределения статуса «друг – враг» с возможностью их постоянного пересмотра. С точки зрения либералов может существовать тотальная война – не война своих против чужих, против врагов, а война хороших против плохих. Хорошие здесь, конечно, являются носители мира, то есть демократии, а плохие все – не демократии.

Таким образом, либералы в международных отношениях приходят к понятию, если угодно, священной войны или моральной войны хороших против плохих. Это называется тотальная война, потому что она присваивает некие абсолютные значения. Государства с демократией становится хорошими государствами, не просто действующим в своих интересах, а действующих в интересах универсального, вселенского, глобального добра. А те, которые им противостоят, являются потенциальными носителями вселенского зла. Так возникают манихейская дихотомия в либеральных отношениях хороших и плохих, которая превращает войну форм, на которой настаивают реалисты, в тотальную войну либеральной экспансии. 

Возникает такое явление как сегодня право на защиту (right to protect) – когда более сильное демократическое государство имеет право вмешиваться во внутренние дела другого суверенного государства, если там нарушаются права человека. Таким образом, от идеи пацифизма и во имя пацифизма мы приходим к довольно агрессивной, интернационалисткой и в значительной степени не очень честной практике, когда под видом эгиды прав человека вполне могут стоять те же самые национальные интересы. 

Комбинация национальных интересов и либеральной риторики может создавать сложные и сомнительные с нравственной точки зрения коллизии. Например, поддержка радикального режима со стороны современного Запада Саудовской Аравии, где очень жёсткие условия: там не соблюдается ни одно из прав человека, ничего из того, что дорого Европе, нет. И против сирийского президента Башара Асада, у которого наоборот совершенно светское, современное государство Сирия, очень похожее на Турцию, Грецию. И, наоборот, поддержка Западом совершенно радикальных салафитский сил по сравнению с этой более демократической, более модернизированной системой. Потому что баланс интересов в данном случае не в пользу Запада. 

Таким образом, создаётся двойной стандарт: когда реализм накладывается на либерализм, то есть либерализм на словах и реализм на деле, возникает раздвоение двух парадигм, в которых действует одна и та же страна или даже блок стран. 

Это конкретные случаи применения. Давайте рассмотрим самое главное. Представим, что либералы честны. Те либералы, которых мы знаем, это либералы, действующие по двойным стандартам. Однако допустим, что либералы и пацифисты честны. Важно выяснить какова их логика. 

Логика либералов в международных отношениях такова. Во имя отсутствия войны и демократизации (а демократизация как раз является базовым условием для отсутствия войны) можно эту войну вести и вести самым радикальным способом – на уничтожение. Парадокс: реалисты, которые признают войну, приводят к миру; либералы, которые отрицают войну во имя мира, призывают к тотальной войне. Причём к тотальной, а не в войне форме, где есть плохие люди, которые просто плохие и всё, а не временно плохие. Такова модель либералов.

При этом на самом деле неолибералы, либеральные структуралисты или представители транснационального глобалисткого подхода уже заведомо рассматривают всю реальность мировой политики, как будто прошедшей стадию демократизации. Для них мир нормативно демократизирован. Поэтому они стоят за создание глобального управления, за создание наднациональных инстанций, подобных Страсбургскому суду по правам человека или Гаагскому трибуналу, где юридическим статусом начинают обладать наднациональные инстанции.

Что такое Страсбургский суд по правам человека? Это суд, который говорит: национальное законодательство той или иной страны, которая признает этот Страсбургский суд, может совершать ошибку. То есть суверенное право судебной власти в любом национальном государстве, ставится под сомнение. Существует ещё одна юридическая инстанция, которая выше чем судебная власть данного национального государства. Тем самым отрицается суверенитет одной из демократических властей – судебной. 

Соответственно если существует Страсбургский суд или Гаагский трибунал при проведении рассмотрений преступлений совершённых военных действий, то сам факт этих инстанций сокращает полноту суверенитета национальных государств, признающих полномочия Страсбургского суда. 

 

Таким образом, мы переходим от хаоса международных отношений к определённой регламентации международных отношений, где над национальными государствами создаётся другая структура, которая является общеобязательной для них.

Таким образом, происходит десуверенизация национальных государств и появление новых акторов, особенно у транснационалистов: в экономике – транснациональные корпорации, это глобальные СМИ, это такого рода глобальные институты, как суд по правам человека и Гаагский трибунал. Также неправительственные организации (NGOs, non-governmental organizations), которые действуют вне границ от имени этой либерально-демократической новой инстанции. Условно её можно назвать как мировое правительство, которое утверждается выше национальных правительств. 

Сейчас, с точки зрения либералов происходит переход по мере глобализации от национальных правительств к мировому правительству и передача власти от суверенных национальных государства к наднациональным и транснациональным государствам. 

Это либералы.

Таким образом, либералы в международных отношениях настаивают на том, чтобы:

- реализовать глобализацию мира;

- превратить все внешние легальные формы ведения войны во внутренние, а значит нелегальные; 

- объявить зоной определённых единых юридических полномочий всю территорию Земли.

А дальше уже рассматривать любое несогласие с этой либеральной демократической моделью как проблему внутреннего восстания, неподчинения. 

 

В истории с Бен Ладаном, до Саддама Хусейна, мы видели как раз очень интересный пример реализации этого транснационального сценария. США атакует – кто? Здесь возникают некоторые интересные вещи. Кто атакует государство Америка? Это экстерриториальное явление, которого нет, – международный терроризм. Но он международный, он транснациональный. Также как глобальная система транснациональная, так и вызов идёт с точки зрения транснациональной. Но если он транснациональный, то он является внутренним по отношению к транснациональной системе. Соответственно, это не вызов с одной или другой стороны. 

Ведь ни Афганистан объявил войну США и напал на США, ни Ирак, ни Ливия, ни Сирия, тем более ни Иран или Россия – никакого отношения ни одна из этих стран к нападению на США не имела. Ни одна. Тем не менее, в ответ на удар непонятно кого, Америка по сути дела объявляется всю территорию мира внутренним пространством, где она спокойно, невзирая на границы и национальное суверенное законодательство ищет преступников. На своей территории своего национального государства, своей юрисдикции, Америка могла бы при любых системах, будучи суверенной страной, искать преступников. Но тут она ищет преступников, которые осуществили преступление на её территории, за пределами своей территории. Тем самым объявляя в лице международного терроризма по сути дела состоявшуюся, свершившуюся глобализацию

Бен Ладан – это агент глобализации. В своё время он был агентом ЦРУ, которое создали американцы для борьбы с советскими войсками в Афганистане. Но дальше даже в своём отрицательном ключе он продолжает служить делу глобализации верой и правдой, потому что благодаря его действиями (его или не его, мы толком не знаем)  возникает прецедент транснациональных карательных операций. После этого его нашли не в Афганистане, а в Пакистане. И для того, чтобы найти Бена Ладана, надо было вторгнуться ещё и в Пакистан. Но если он был в Пакистане, то, что американские войска делают в Афганистане? Тем более что они делают в антиисламистком Ираке, который они захватили, оккупировали вообще уже просто без каких бы то ни было оснований. 

Всё это делает во имя мира во всём мире, чтобы никогда не было войны. В данном случае либеральная и неолиберальная транснациональная парадигма рассматривает глобализацию как перевод насилия из легитимной сферы войны между суверенными государствами в нелегитимную сферу восстания каких-то международных, как будто внутренних по отношению к этой международной системе, сил. 

Таким образом, наказание Милошевича, Шешеля, Каддафи, Саддама Хусейна, Бен Ладана, Муллы Омара или талибов в Афганистане становится не карательной империалистической или колониальной операцией, не захватом других суверенных стран, а наведением порядка на собственной территории. Чьей собственной территории? Территории глобального демократического мира. Территории, управляемой новой инстанцией – мировым правительством, которое обеспечивает соблюдение прав человека в глобальном масштабе. Для этого может карать своих врагов, которых объявляет таковыми, на всей территории Земли. 

Вот такой происходит шифт в понимании войны «друга – врага». Таким образом, глобальная демократия создаёт образ глобального врага этой демократии, который тоже глобален. Международный строй защиты прав человека, глобализации, порождает своего врага в лице международного терроризма. 

Всё это является экстерриториальными явлениями, то есть глобальными явлениями. Террорист может скрываться где угодно. Если мы ослабнет, то террористов будут искать у нас, в Подмосковье, или здесь, в общежитии МГУ. На самом деле только сильные способны на это. В Китае едва ли «притаившийся террорист» может быть, найдет и уничтожен, потому что Китай заботится о сохранении своего суверенитета. Если бы он сдал свои позиции, то его судьба была такой же, как и судьба любой другой страны в ходе этого процесса транснационализации.

Таким образом, при переходе к глобальной транснациональной системе, согласно либеральной модели (особенно неолиберальной теории международных отношений) происходит перевод войны из внешнеполитического поля, где она легальна, во внутриполитическое поле, где она нелегальна. Поэтому с противниками глобальной демократии можно расправляться помимо национального законодательства. 

В этом и смысл того, что происходит сегодня в Сирии, например. Демонизация Асада, как до этого в Ливии, как до этого в Ираке, идёт вместе со сломом представления о суверенитете. Суверенитет не имеет большого значения. Асад – это внутренняя проблема международного сообщества, которого надо наказать. А тех, которые поддерживают Асада, наказать не потому, что он провинился, а потому, что таковым его считает демократия. Он был объявлен врагом демократии. За это демократия должна его уничтожить, как до этого Каддафи, как до этого Саддама Хусейна и так далее. 

Совершили ли они какие-то преступления против Америки? Что Асад сделал Америке? Ничего не сделал. У него просто русская военная база, а так всё нормально. Не будь у него российской военной базы, а будь американская, то он был бы другом просто и образцом для всего мирового демократического сообщества. Но это уже двойные стандарты, это уже смешение реализма и либерализма. 

Но, даже не стремясь эту ситуацию довести до полной деконструкции и анализа, можно согласиться даже с этим либеральным дискурсом, который утверждает, что отныне по мере распространения демократии демократические наднациональные силы имеют право вмешиваться в суверенные дела национальных государств. Это любой теоретик либеральной парадигмы международных отношений скажет так о войне: всё это делается во имя мира. 

Это была вторая модель. Война здесь видится таким образом.

 

Третья модель, очень интересная – марксистская модель. С точки зрения марксизма, война есть только одна – классовая, и она морально оправданна. С точки зрения марксистов существуют хорошие и плохие. И друзья, и враги – и те, и другие совпадают. На самом деле классовая война, с точки зрения марксистов, является священной войной, тотальной войной, а не войной форм, и не предполагает возможности заключения формальных союзов. Это война не на жизнь, а на смерть, это война пролетариата против буржуазии и война буржуазии против пролетариата. Эта война всегда носит внутренний характер и всегда глобальный характер одновременно.

То есть существует транснациональный пролетариат (интернациональный пролетариат) и существует интернациональная буржуазия, и между ними существует состояние войны. Никакой легальной войны или возможной легитимной войны, с точки зрения права, если доминирует буржуазный класс, пролетариат не предполагает. Поэтому идея традиционного подсчёта военно-стратегического потенциала, свойственная реалистам и, частично, либералам, не имеет для неомарксистов ровным счётом никакого смысла. 

Они не озабочены безопасностью национальных государств. Может быть, даже наоборот. Чем более уязвимо и опасно будет национальное государство перед лицом внешнего врага, тем лучше будет национальному пролетариату, тем больше шансов осуществить восстание. Главная задача не в том, чтобы предотвратить войну, как у либералов, или сделать войну маловероятной, как у реалистов, усилив военный потенциал. Марксисты говорят, что война – это прекрасно, только это должна быть классовая война. И чем хуже – тем лучше. Чем более радикально дестабилизирована мировая ситуация, повышен градус опасности для разных отдельных национальных государств, создан хаос и кровавая бойня, тем лучше – больше шансов у мирового пролетариата осуществить революцию.

Поэтому все войны марксисты рассматривают как передел жестоких,  эгоистических капиталистических держав, как войны, которые ведёт буржуазный класс. Поэтому за буржуазный класс, за национальные интересы пролетариат воевать не должен. Он должен объединяться с пролетариатом другой потенциально враждующей страны для осуществления глобальной мировой революции.

Соответственно, марксисты дают совершенно другой взгляд на войну, безопасность и баланс сил. Для них война необходима как классовая война. Никогда она не является легальной. Она всегда нелегальна, потому что она всегда является внутренней. Речь идет о восстании национального пролетариата против национальной буржуазии, которая должна иметь все виды форм – политические и военные. 

Как раз здесь полностью опрокидывается идея о том, что внутриполитический противник является условным противником перед лицом другой, третьей силы. Для коммунистов, неомарксистов необходима любая война с буржуазией, вплоть до вооруженной. Поэтому они заведомо стоят, в каком-то смысле, вне легитимных позиций. Любой последовательный марксист является криминальным с точки зрения права, поскольку он предполагает диктатуру пролетариата и вооруженную борьбу со своим идеологическими противниками в рамках своей страны, а также не высказывает никакой лояльности национальному государству, к которому принадлежит, соответственно – не признает его легитимности.

По сути дела, это криминальная позиция, с точки зрения современного суверенного права. Если либералы еще как-то учитывают в своих транснациональных понятиях национальное право, пытаясь его обойти через эти сверхнациональные инстанции, то марксисты его просто не признают вообще

Соответственно, у марксистов понятие ни международной, ни национальной безопасности не имеет никакого значения. С их точки зрения международная безопасность может быть только для буржуазии, которая стремится обеспечить свою классовую безопасность перед лицом пролетариата. Поэтому чем больше опасности для мировой буржуазии, тем лучше. И второе – национальная безопасность – тоже не имеет значения, потому что то же самое происходит на уровне национальных государств. 

Марксистский анализ понятия войны всегда является классовым и всегда, на самом деле, является ориентированным на политическое, революционное восстание, включающее военное, вооруженное свержение существующей буржуазной власти. При этом, естественно, сложно ожидать, что в каких бы то ни было юридических актах – мировых или национальных – мы можем получить право вести такую вооруженную борьбу против своих политических противников. 

Соответственно, с точки зрения марксистов, никакого правового статуса у войны быть не может, потому что это моральное, эсхатологическое – последние времена, последняя битва двух классов. Тот класс, который контролирует сегодня юридическую сторону в национальном и транснациональном масштабе, то есть буржуазия, естественно, никогда не признает за пролетариатом права на вооруженное восстание. Но марксисты считают: ну и что – не признает? Всё равно мы будем к этому призывать, потому что ещё бы он признал! 

Соответственно, они считают, что это единственно правильная позиция. Соответственно, взгляды на стратегические, военные и вопросы безопасности – аспекты международных отношений у неомарксистов чрезвычайно специальные, экстравагантные. Потому что они рассматривают кризис в международных отношениях, войны, восстания, провалы функционирования буржуазного класса как шанс – окно возможностей для осуществления мировой революции. И также поддерживают интернационализацию, даже буржуазную, для того чтобы по мере концентрации буржуазии на одном полюсе международных отношений мировой пролетариат, точно такой же транснациональный, смог бы сконцентрироваться на другом полюсе – на полюсе восстания

Это третья модель.

 

Переходим к войне в постпозитивистских моделях. Постпозитивисты всё рассматривают, как мы видели, с точки зрения превосходства конструкций, конструктивизма и дискурса или гносеологии над онтологией. Что такое война? С точки зрения постпозитивизма, война – это не объективная вынужденная реальность, а это пожелание, воплощенное в тексте. То есть на самом деле воинственность – это не свойство, рождаемое войной, а война – это свойство, рождаемое воинственностью. Поэтому, с их точки зрения, готовность к войне и является скрытым желанием войны. И готовность войны, порождающая конкретную войну, проистекает из желания войны, которая является одной из форм воли к власти.

Теперь конкретно по парадигмам. Соответственно, критическая парадигма постпозитивистских моделей Кокса. Здесь акцент переносится на гегемонию, как мы видели, то есть на скрытую власть (potestas indirekte). Сфера гегемонии рассматривается как сфера по определенному ведению войны мировой глобальной элитой против мирового населения, мировых масс. Элита ведут войну против масс. Гегемония – это война. Это информационная война в первую очередь, потому что информация – это есть квинтэссенция дискурса. 

Соответственно, сферой гегемонистических войн является информационная зона. Сосредоточение средств массовой информации, контроля за ними, в руках буржуазных инстанций национальных и транснациональных (для неомарксиста Кокса это, в общем, близкие вещи) – все это порождает некоторую военную гегемонистскую стратегию, воплощенную в первую очередь в информационной сфере. Отсюда, Кокс говорит, война выигрывается всегда вначале информационно, а потом уже на практике. 

Отсюда значение софтвэр-фактор. Software и hardware – это ещё великий Аханнэ Энай (услышано, 01:14:27). Software – это гибкая сила, hardware – мощная сила, могучая. Как software и hardware в компьютерах, программное обеспечение и сами приборы. Software – это сфера, где реализуется гегемония. Hardware – это мощная сила, это сфера, где осуществляется превосходство в военной силе, в экономической силе, в таких ощутимых других факторах. 

Значение software постоянно растет, а для постпозитивистов, в частности представителей критической теории, эта гегемония и война в медиасфере – медийные войны, информационные войны – являются приоритетной формой ведения войны. Они подчас не только помогают, как раньше пропаганда помогала в ведении военных действий, а по сути дела подчас и подменяют собой военные действия или делают их ненужными.

Поэтому возникает идея для Кокса, сторонника контргегемонии, необходимости ведения контрстратегии со стороны контргегемонистских сил. Это борьба за информационное влияние, использование сетевых средств для создания контргегемонистского дискурса, создание таких как бы объективных, по крайней мере не подчиненных гегемонии глобальной, буржуазной гегемонии сетей, групп, сообществ, в том числе информационных сетей, которые бы, согласно Коксу, могли вести контрпропаганду или информационную войну в  контргегемонистском ключе. 

Здесь интересный момент. Продолжая грамшизм Кокс полагает, что можно выиграть войну у гегемонии в сторону контргегемонии, если грамотно использовать как раз те возможности, которые современные технологии, хотя они и служат в большинстве глобальному классу, могут быть использованы в интересах нонконформистской, революционно ориентированной контргегемонистской силы.

Речь идёт о том, что в этом подходе очень интересно значение и почти выделение, абсолютизация медийного информационного фактора.

Мы уже видели значение СМИ, которое росло по мере движения в сторону глобализации. Теперь в сфере постпозитивистского анализа войны в критической парадигме к этому следует добавить еще и идею того, что медиа – это сфера ведения боевых действий. СМИ, особенно интерактивные СМИ, как противостояние сил гегемонии и контргегемонии. Борьба за потоки информации, борьба за их организацию всегда требует выделения. Никакой реальности картины нет, никаких реальных боевых действий в реальности нет, потому что кто о чём сообщает, то и есть. Отсюда возникают разные гипотезы конспирологии, широко распространенные в Сети, о том что, например, американцы сами взорвали свои башни, что Бена Ладена не было или он был подготовлен в качестве такой искусственной фигуры, и множество других разных заговоров. 

На самом деле не важно, так это или не так, потому что могут быть правы и те, и другие. Поскольку речь идет подчас о довольно секретных операциях, о которых становится известно через 200–300 лет потом, и то не всегда. 

По большому счету, вообще не важно, кто нанес удар по этим башням-близнецам в Нью-Йорке. Одна гегемония, одна сила говорит: «Это на нас напали международные террористы, поэтому мы можем вторгаться в любые страны». Кто нанёс? Международные террористы. А кто такие международные террористы? На кого мы сейчас скажем, тот и будет. Если вы спросите ещё – вас назначим. Вы, пожалуйста, не спрашивайте, кто такие международные террористы, чтобы не получить случайно удар. 

Так считают американцы и используют этот предлог, реальный – нереальный, сделанный кем-то или никем сделанный, мы не знаем, ими – не ими, Бен Ладеном – не Бен Ладеном… Но вот этот предлог они помещают в свой собственный гегемонический дискурс и с помощью этого гегемонического дискурса продолжают реализовывать свои военные операции. Но, главное, делая из реального события то, что они хотят.

Навстречу им выходит контргегемония в лице, например, сети Voltaire (http://www.voltairenet.org/ru) во Франции, Тьерри  Мейсана. Он частый автор наших журналов, в русскоязычной прессе. Может быть, вы встречали. Тьерри Мейсан говорит: «Нет, это американцы сделали сами». И даже не важно, сами они – не сами, но в идее контргегемонии говорится, почему американцы, например, нападают на Афганистан, если они не доказали 1) что это сделал Бен Ладен 2) что Бен Ладен скрывается там. На такие неудобные вопросы, которые бросаются в сторону гегемонистского дискурса, гегемонистский дискурс не отвечает. Однако на Мейсана начинается охота во Франции. Человек оказывается в сложном политическом положении, но продолжает свою борьбу. 

Или Ассанж, который вбрасывает определенную информацию, которая показывает гегемонистский характер американской политики. Это информационная война – Ассанж, Мейсан. Они её ведут против гегемонистского дискурса.

Хочется узнать, а как на самом деле-то было? Кто же всё-таки взорвал эти башни-близнецы? Или подпилили опоры и сами взорвали? Почему там не вышло какое-то количество людей, которые там работали, принадлежащих к определённым организациям? Множество таких вопросов задает кто? Да не важно, кто задает. Задают представители контргегемонистского дискурса. А с негодованием отметают эти вопросы, предлагают рыдать, плакать и захватывать другие страны носители гегемонистского дискурса. 

Как на самом деле – неизвестно. Представители критической теории предлагают вообще не рассматривать этот вопрос. Как на самом деле? Какая разница? Одни нам рассказывают одну историю, мы должны рассказывать другую историю – контргегемонистскую. Главное, чтобы она была против той истории, которую нам рассказывают. В этой информационной сфере всё и решается, считают сторонники критической теории.

Соответственно, война – это информация о войне. Реальная война по сравнению с информацией о войне, то есть информационной войной, – ничто. Можно показать одного убитого человека, да ещё и не теми, да ещё и просто умершего самого по себе, как результат садистических опытов, которые повлекут за собой реальные события, реальную гибель, как было в случае с Чаушеску. 

Чаушеску расстреляли в Румынии при антикоммунистической революции, из-за того что он якобы уничтожил, расстрелял огромное количество людей. Этих людей вывезли из морга, как потом это выяснилось (Клод Карнаух писал об этом во Франции). Просто туда зашли, взяли трупы, положили на коляски, вывезли перед западными журналистами и в негодовании от таких действий Чаушеску, который этих людей якобы убил, реально расстреляли его, его жену и свергли правительство. Вопрос в том, что кто-то мог реально пострадать, а мог просто случайно – кого-то раздавили и так далее. Потом показали останки, трупы, тела… 

Сплошь и рядом сербов показывали, которые были в концлагерях у хорватов. А показывали наоборот: как хорватов в концлагерях у сербов. В Европе сербов от хорватов не отличат. Да и мы не отличим, это славяне на самом деле. Поэтому их показывали одних вместо других и под этим видом давали по 15 лет, убивали людей. В Гаагском трибунале сейчас до сих пор сидят люди, которые вообще никакого отношения (сербы) не имеют объективно к тем или иным военным преступлениям, но в информационной войне они – проигравшие. 

А албанцы из Косово, продававшие органы сербских детей в разные крупные клиники, – они полностью свободны. Карла дель Понте, прокурор Гаагского трибунала, рассказывала, что по политическим соображениям мы этих людей вывели из-под удара, а вот на этих – ужесточили.

Речь идет о дискурсе. Реальные события можно изобразить таким образом в медийной сфере, что микроскопическое вырастет до глобального, а глобальное будет просто не замечено. Поэтому речь идет о войне, которая распространяется в медийной сфере, то есть гегемония первична, а потом уже на основании какого-нибудь фиктивного информационного сообщения можно обеспечить реальное военное вторжение. Но для этого всё решается в сфере СМИ. 

Это считает Кокс – критическая теория.

 

Эшли – постмодернистская теория международных отношений – утверждает, что война – это имманентное свойство человека. И, соответственно, насилие является вообще той сферой, которую человек реализует своим бытием, своей экзистенцией. Поэтому властные отношения или отношения войны и насилия одного над другим – это некоторый характерный способ человеческого существования. Таким образом, воля к власти, воля к доминации – это и есть в каком-то смысле воля к войне, постоянному насилию одного над другим. Избавиться от этого можно, только изменив природу человека. 

Поскольку этого сделать нельзя, соответственно, мы обречены на войну во всех сферах, и поэтому все формы: и либеральные, и реалистские, и марксистские, если мы заметим три базовые модели в международных отношениях, так или иначе санкционируют войну. Реалисты от лица национальных государств, либералы от лица демократических режимов против недемократических режимов, а марксисты – войну классовую. То есть война легитимна. Разная война, по-разному определенная. Даже в пацифизме она легализована как война пацифистов против антипацифистов. Вот что показывают сторонники постмодернизма.

 

Феминистское движение в международных отношениях. Здесь как раз самые разные виды пацифизма существуют. Причем пацифизма, который резко отличается от либерального пацифизма. Особенно standpoint feminism предлагает рассмотреть различия в плоскости иной, нежели плоскость вытеснения, подавления и врага. Феминистки предлагают другое понимание политики и, соответственно, другое понимание войны. Если с точки зрения классической, патриархальной шмиттовской теории политика начинается с определения «друга – врага», то феминистки (особенно standpoint-феминистки) предлагают, например, начало политики с определения того, к какому гендеру она относится, то есть кто говорит. 

Если говорит мужчина, то тогда действительно его форма будет «друг – враг». Если же говорит женщина, то её определение политики будет, например, «мать – сын» или «мать – жена – муж». Отношение матери к детям или к мужу (или к другой женщине как к сопернице или, наоборот, подруге) качественно отличается  от представлений мужского формализма, предопределяющего структуру международных отношений и понимания войны в других моделях. 

Такой женский пацифизм – специфический, не либеральный пацифизм, женский пацифизм, гендерный пацифизм – предполагает интуитивное понимание другого в геометрии,  отличной от «друг – враг». Женщины предлагают другие пары. Например, дистанции «рожденный плод – нерожденный плод», «плод внутри – плод вовне». И между ними – «плод внутри – плод вовне» – существует градуальная система отношений. Это не оппозиция внутреннего и внешнего, как «свой – чужой» или «друг – враг» для мужской психологии. Это градиент, потому что сын, ребёнок остается всегда близким внутренне. Это представление возможности градиентов в близости одного к другому представляет принципиально иную геометрию пар, другие оппозиции.

Будучи примененным к международным отношениям, понятие войны и мира приобретёт иной характер – более гибкий, более избирательный, более градиентный. Где между войной и миром могут существовать промежуточные состояния, вполне женские: ни мира, ни войны. Где баланс между одним и другим не является ненормальным. Для мужчин тяжело находиться. Ему необходимо принять решение: ты друг или враг? А для женщин, наоборот, свойственно иногда прямо противоположное – находиться в состоянии то ли друг, то ли посмотрим, как повернётся… Это даёт совершенно особые, феминистские возможности перетолковывания политического и, соответственно, поскольку война есть реализация политики иными средствами, военного принципа. 

Но в целом, конечно, женщина воспринимает войну как абсолютно отрицательное явление. Как разрыв, прерыв постепенности и, соответственно, как некоторое целиком негативное, катастрофическое событие, в котором женщина теряет всё: детей и мужей – самое главное, что есть для женщины, иногда даже отцов. 

Эта связь войны и личной потери с неприобретением ничего, потому что женщина не соучаствует напрямую в радости смерти, радости убийства или отъёма, захвата, которую испытывает мужчина, она является постоянно теряющей стороной в войне.

 

Конструктивизм в международных отношениях предполагает, так же как, в общем, и критическая теория, что война есть дискурс о войне. Поэтому объективных и заведомо не снимаемых обязательств к войне никогда нет. Они конструируются в дискурсе. А в теории многополярного мира, приблизительно как в реализме, война рассматривается как вполне возможная реальность только в сфере между цивилизациями, которые являются акторами в теории многополярного мира. А внутри как раз цивилизаций для сторонников теории многополярного мира существует представление о пацифизме. Внутри одной и той же цивилизации (европейской или исламской) должны действовать внутренние законы (подавление любой формы перевода политического противодействия в военное), так же как в рамках национального государства. В то время как между цивилизациями конфликт возможен. 

С этого начинал Хантингтон в книге «The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order» (Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка), но вполне возможен и диалог. Точно так же, как между ориентированными на постоянную войну национальными государствами, а на самом деле постоянной войны нет. Каждое национальное государство видит себя в войне, но в реальности войны возникают только периодически. 

Точно так же отвечают на вопрос о том, что столкновение цивилизаций неизбежно, сторонники теории многополярного мира. Столкновение цивилизаций возможно, как возможен конфликт между любым национальным государством, любым вообще политическим субъектом. Поэтому здесь есть пацифизм в рамках цивилизаций и реализм, если угодно, в рамках межцивилизационных отношений.

 

 

Стенограмма видеозаписи подготовлена компанией «Орфографика» (http://орфографика.рф).

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет-телевидение.

 

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (929 мб)
Видео MP4 640x360 (377 мб)
Видео MP4 320х180 (206 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (43 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (36.79 КБ)
FB2 (133.18 КБ)
RTF (486.32 КБ)