Постпозитивизм в международных отношениях

Теории постпозитивизма в международных отношениях
Лекция Александра Дугина на социологическом факультете МГУ о теориях постпозитивизма в международных отношениях.

Контейнер

Смотреть
Читать

Александр Дугин

Постпозитивизм в международных отношениях

Видео http://poznavatelnoe.tv/dugin_pospositivism

 

Александр Дугин – профессор МГУ, лидер Международного Евразийского Движения, философ, политолог, социолог,http://dugin.ru

 

Александр Дугин: Вместо реальности, согласно Канту (Kant), мы имеем дело с конструктором. То есть с чем-то, что конструируется рассудком, разумом. Но этот разум является чисто субъективным? То есть таким вот персонально-личностным, один человек видит одну реальность, а другой человек видит другую реальность. Это не так. С точки зрения Канта, не отдельный человек конструирует реальность, а общее такое поле рациональности или трансцендентальный рассудок конструирует по своим законам эту реальность. Поэтому всё человечество имеет дело с одной и той же реальностью в той степени, в которой оно разумно, поскольку сам разум является той инстанцией, которая и отвечает за эту конструкцию. Соответственно, сам Вендт (Alexander Wendt) принадлежит конструктивистскому направлению. И смысл конструктивизма или идеализма в этой четвёртоё схеме, четвёртой ячейке, которую мы определили вслед за Вендтом, как сочетание идеализма и холизма, соответственно это представление о значении рационального фактора или значении дискурсивного фактора, значении фактора описательного, когда речь идёт о преобладании описания над реальностью, в данном случае это и является признаком идеализма, конструктивистки осмысленного в этом семействе теории международных отношений четвертого типа.

 

Что такое холизм теперь, если идеализм нам понятен? А холизм предполагает рассмотрение системы международных отношений, как чего-то цельного, целостного (от греч.- целый, весь). То есть не состоящего из государства. То есть государство как такие отдельные индивидуалистические акторы не рассматриваются как последняя инстанция в себе.

 

Таким образом, есть отличие: понятно, что такое сочетание идеализма и холизма отличается от трех предыдущих сочетаний и описывает четвёртое семейство в теориях международных отношений, которые мы называем постпозитивистским. Почему постпозитивистским? Потому что на самом деле мы имеем дело с конструированием всего:

– конструированием идеалистическим реальности, оторванным от материальной схемы,

- и также, вынесенной за пределы отдельных государств, которые могли бы рассматриваться как некоторые позитивные индивидуальности, с которыми мы уж точно имеем дело.

 

Соответственно, мы попадаем в сферу, если угодно, грёзы - грёзы о международных отношениях. То есть, из международных отношений мы попадаем в область, где процессы осмысления структуры международных отношений отрываются от двух базовых начал: от государства и от материальных интересов. То есть, это такое внегосударственное нематериальное поле. Поэтому это и называется постпозитивизмом. Потому что позитивистская модель предполагает строгое однозначное отношение: есть позитивный факт и есть его осмысление, например, есть какой-то знак его в сознании. Вот что такое основная модель позитивистского понимания. А тут мы оторвались от сферы конкретного факта и конкретных границ. Поэтому холистская идеалистическая модель оставила нам огромное поле возможностей для осмысления международных отношений в пространстве чистого дискурса. То есть, здесь, в данном случае мы говорим, что и государство нам не закон, и связь с материальными интересами для нас тоже не закон. То есть, здесь мы оказались в поле такого свободного постмодернистского проектирования или постмодернистской игры – игры дискурсов, игры нарративов, игры больших и малых рассказов. Они могут быть разными, сейчас мы посмотрим, о чем идёт речь.

 

Александр Вендт, определяя это представление о четвёртом семействе парадигм в международных отношениях заведомо прокладывает нам путь к тому, чтобы мы пытались мыслить международные отношения в отрыве от материальной базы, в отрыве от национальных границ. Мы получаем в качестве международных отношений зоны, некое пятно неизвестно чего, которое структурируется на основании некоторых таких вот, скажем, игры свободных интеллектуальных сил. Это очень характерная модель. И сам Александр Вендт как раз описывает то различие, которое (дальше по пунктам) между позитивистскими теориями всеми вместе (все три, которые раньше разбирали, разделяли, теперь складываем в одну), и постпозитивистскими. Вот, например, классическое, можно представить это в виде таблицы.

 

Например, позитивизм верит в то, что естественные гуманитарные науки могут исследоваться на основании одного и того же метода – то есть строиться на рациональном анализе позитивных, эмпирически достоверных фактов. Это позитивистский подход.

Постпозитивистский подход утверждает, что разум и природа имеют радикально различную структуру. И более того, предопределяются социальными установками, а не существуют сами по себе. Таким образом, мы переходим от позитивистской гносеологии к конститутивной гносеологии – учение о том, что процесс осмысления реальности предопределяет саму реальность или к конструктивистскому пониманию мира. Это первое свойство постпозитивизма.

 

Позитивизм утверждает, что между фактами и ценностями существует антологическая разница: факты - объективны, а ценности - субъективны.

А что утверждает постпозитивизам? Он утверждает, что факты и ценности проистекают из общих социологических установок и являются социальными конструктами.

 

То есть, на самом деле, никто не имеет никаких врождённых желаний, пока не узнает, что это является его врождёнными желаниями. То есть, никто ничего не хочет до того момента, когда общество говорит, что ты хочешь этого и тогда его член начинает что-то хотеть. А на самом деле, он ничего не хочет, ничего не знает, и ничего объективного ни у кого нет. А становится этот фактор объективным после того, как человек пишет рассказ, что хорошо быть богатым. Ему и в голову не приходит, что хорошо быть богатым. Но когда все говорят, что хорошо быть богатым, он говорит: "Я хочу быть богатым". Какое "я", какое "хочу"? Он только что этого не знал.

А теперь: "Я всегда хотел быть богатым".

Дальше он говорит: "Это очевидно, что все хотят быть богатыми. Я хочу быть богатым, все хотят быть богатыми и тот, кто не хочет быть богатым, такого не существует".

 

Откуда это он взял? Ему кажется, что это спонтанно он выражает свои интересы как нечто объективное. А он выражает социальную установку - считают постпозитивисты. Это то же самое, что пролетариат для марксистов существует, а для постпозитивистов нет, существует дискурс о пролетариате. Просто пока человеку не сказать, что он бедный, он не знает, что он бедный. Пока человеку не скажут, что он пролетариат или буржуа, он не знает, что он буржуа. Так считают постпозитивисты.

Соответственно, не только ценности, как наша оценка чего-то, что хорошо и что плохо, но и наши факты, с которыми мы имеем дело тоже являются продуктами некоторых социологических, поэтому субъективных, инстанций.

 

Дальше. В сфере международных отношений, утверждают позитивисты, существуют причинно-следственные каузальные закономерности, которые можно выявить с помощью научных методов. Ну, так происходит, например, подсчёт национальных интересов у реалистов.

Они говорят: "Что нашему государству интересно? Если иметь сильную армию, мы сможем завоевать соседей, значит, следовательно, надо (причинно-следственные связи) выделять больше денег в бюджете для того, чтобы иметь более сильную армию. Для чего более сильную армию? Для того, чтобы иметь возможности завоевать соседей или отстаивать свою страну, если кто-то другой увеличит свой бюджет для того, чтобы иметь сильную армию и так далее. Причинно-следственные связи являются доминантной формой определения международных отношений.

 

"Почему мы находимся в таком положении?" – говорит нам представитель, например, Швейцарии.

Потому что когда-то Швейцария отказалась от участия в европейской политике, это означает право на нейтралитет, нейтралитет позволяет не иметь военных расходов практически и проводить такую-то политическую линию, потому что причина чётко выстроена. То есть, позитивисты, все, позитивисты и марксисты тоже говорят – почему пролетариат находится в таком положении, почему большая миграция? Потому что буржуазия ищет выгоды максимально, стремится создать максимально широкий рынок труда и поэтому происходят процессы трудовой миграции в глобальном масштабе, считают марксисты. То есть, везде идёт каузальная причинно-следственная связь, во всех парадигмах международных отношений.

 

А постопозитивисты что утверждают? Они утверждают, что причинно-следственные отношения не являются автономными от того, каким их мыслят. Следовательно, причинно-следственная связь это продукт довольно произвольных конструкций, который соотносится не со структурой мира, а со структурой мышления. Соответственно, причину и следствие можно переставить местами или вывести из одной причины другое следствие, поскольку речь идёт лишь о ментальных, интеллектуальных операциях. Исправив это, можно построить другую логику. Логика не линейна, логика многомерна. Соответственно, причинно-следственные связи являются неким наброском, дополняющим реальность, а не отражающим реальность. Это типичная постпозитивистская система. То есть существует не одна логика, а много логик. Поэтому существует не рациональная взаимосвязь между одним действием и другим, а существует произвольная, подчас очень многомерная и изощрённая логика, которая, кстати, в социологии имеет своё название – она называется гетеротелия.

 

Закон гетеротелии. Это закон, когда ставишь одну цель, а получаешь другую. Наше общество, по-моему, очень активно использует закон гетеротелия. Ставим задачу, например, увеличить количество бездомных, или наоборот – уменьшить количество бездомных. Вместо этого получаем какое-то огромное количество раннестареющих людей. То есть, ставим одну цель, получаем другое. Ставим задачу укрепить какие-то позиции. Эти позиции, может быть, и не ослабляем, а в других местах происходит что-то совершенно непредсказуемое. Вот такая непрямая логика – ставим одну цель, а получаем прямо противоположное. Горбачёв поставил задачу – ускорение развития общества и развалил страну. То есть, задача была ускорить, а он не только не ускорил, но и не замедлил, а просто развалил. Была поставлена цель – ускорение социально-экономического развития. К чему она привела? К концу, к гибели государства. Правильно? Ну, как с точки зрения рациональной ускорения же не произошло никакого, произошёл конец, соответственно, не та цель была достигнута. Но, возможно, каким-то образом она вытекала из первой, только путём гетеротелия - ставим одну задачу, получаем другую.

 

Был такой политик Черномырдин. Он вот так говорил: "Хотели как лучше, а получилось, как всегда". У него вообще все фразы не сходились: ни падежи, ни логические следствия - как бы готовые гетеротелии. Всё, что он говорил, это содержало – "подойди ко мне подальше", например. Как это можно "подойти подальше"? То есть, все его выступления – "давайте сократим бюджет, увеличив количество поступлений в него". И так далее. Что он ни говорил, всё было именно так - гетеротелически. Первая часть предложения обязательно опровергала вторую гарантированным образом. В результате, его было невозможно привлечь к ответу, потому что в зависимости от результатов он мог указать либо на первую часть фразы, либо на вторую, та, которая подходила. Соответственно, такая неверифицируемая.

 

Путин первые три срока также говорил: "Давайте укрепим суверенитет нашей страны и активнее примем участие в процессе глобализации". Дело в том, что звучит красиво - укрепим суверенитет, приняв участие в глобализации. Но понятие суверенитета означает как раз сокращение глобализации, а понятие глобализации – утрата суверенитета, с точки зрения международных отношений, с точки зрения здравого смысла и политики. Но у Путина долгое время получалось изящно так сочетать, не грубо, как у Черномырдина, у которого даже падежи не сходились: рода, окончания не сходились - всё было совершенно автономное, каждая часть слова представляла самостоятельную законченную такую конструкцию, которой надо было просто наслаждаться. Он ещё подмигивал, играл на обаянии – такой премьер-министр был в стране, который просто был невменяем с точки зрения речи.

 

Путин гораздо более обтекаемо и мягко говорит, но по смыслу это тоже такие коаны: встретишь Будду – убей Будду, увеличить количество населения, уменьшив, сократив его присутствие. То есть изящные формулы, которые можно было толковать по-разному. Это гетеротелия.

 

Постпозитивизм осмысляет научно, как строятся законы гетеротелия и как можно поставить причину после следствия, например, подогнать причину под следствие. Кстати, тоже вполне русская черта, потому что русские люди, Платонов писал: мужики вначале срубят лес, потом его продадут, а потом приходят к барину и говорят: "А что, если я дерево там срублю?" Уже и леса нет никакого, уже и продали его. А он говорит: "А что, если я дерево какое-нибудь спилю, что мне будет?" А уже нет дерева - следствие и причина поменяны местами. Уже факт состоялся: рощу спилили, дерево продали, всё пропили.

Он приходит к барину и говорит: "Слушайте, а что мне будет, если я бы спилил?"

Барин говорит: "Выпорю".

Тот говорит: "Тогда не буду пилить".

Пока не увидит барин, что уже ничего нет, и тогда пороть придётся серьёзно.

 

Такого рода действия почти привычного для нас ухода от ответственности осмысляются в научном ключе в постпозитивизме, как специфическая гноселогическая стратегия, которая оперирует с каузальными цепями, исходя из каких-то своих целей, не всегда таких пристрастных, как в приведённых примерах, а иногда более изысканных. Каузальная система – это то, что привносит в процессы субъект. Это важно, это главный принцип позитивизма.

 

Валидность. Позитивисты утверждают, что существует достоверная ценность предлагаемых объяснений и закономерностей, которые можно обосновать на остове эмпирических наблюдений. Практически как в естественных науках, когда эмпирическое наблюдение является подтверждением, либо опровержением фактов. Позитивисты утверждают, что эмпирические наблюдения в социальной сфере целиком зависят от процедуры наблюдения и являются валидными, то есть, значимыми, только в контексте конкретного научного поля, а в другом контексте таковыми не являются. То есть, их ценность всегда относительна.

 

С этим связаны работы очень важного постмодернистского социолога Бруно Латура (Bruno Latour), который описывал историю возникновения достоверных даже физических экспериментов. Когда, например, в начале доказательством подлинности физического опыта, который ставили в лабораториях в 17-18 веке было участие членов королевской семьи в качестве свидетелей. Когда члены королевской семьи видели, что перо зависает в вакууме, они сертифицировали валидность этого предприятия своими королевскими регалиями, потому что члены королевской семьи не могут быть подкупленными каким-то ботаником из лаборатории, ясно, что они скажут, что видели.

 

Но при этом, говорит Бруно Латур, первые производители этих опытов, они например, как в опыте про вакуум, когда пригласили королевскую семью сертифицировать, что перо не падает, соответственно, доказательство существование вакуума и отсутствия существования эфира, в этот момент рабочего, который загонял помпой этот вакуум, разгонял, его скрыли за ширмой. Потому что если королевская семья увидит, что ещё какой-то сидит человек и закачивает в этот вакуум, они подумают, что их разводит тот, кто этот эксперимент ставит. Потому что сам факт наличия такой фигуры производит впечатление недостоверности того, что это перо висит, все будут смотреть на него. Тогда, чтобы на него не смотрели, его закрыли ширмой, пригласили королевскую семью, и она уже сертифицировала то, что вот это является физическим фактом.

 

Таким образом, в начале лабораторных экспериментов и доказательств лежит социологическая процедура: уважаемые референтные фигуры, отсутствие какой-то определённой атмосферы социальной, которая создается для проведения экспериментов. И лишь потом уже, после того, как эта процедура с королевскими свидетелями стала ходовой, уже авторитет королевской семьи перешёл на авторитет лаборатории, и уже дальше лабораторные эксперименты получили определенную социологическую автономию.

 

Ну, и дальше потом Фейрабенд (Paul Karl Feyerabend), историк наук, говорит, что Галилей (Galileo Galilei) вообще все подделывал свои опыты для доказательства, что это шарики, все не так летят, что это всё было чистое надувательство. Он просто взял и сделал опыты Галилея, сказал, что это была чистая чепуха. Но эти опыты, считает Фейрабенд, очень полезны были для развития науки, они были правильные. Но просто что-то доказывать ими в тот период было невозможно. Поэтому Галилей решил все подделать эти опыты – с Пизанской башней, с шарами, с выемками, для того, чтобы убедительнее доказать истину. Истина сложна. Люди в тот период не могли это понять, им надо было ещё дорасти. Поэтому он решился надуть во имя науки. И точно так же, как с эти опыты лабораторными экспериментами. Обобщая эти социологические данные, социологии науки постпозитивисты считают, что на самом деле вообще, особенно в международной сфере, никаких доказательств нет, а всё зависит от того, каково научное поле.

- Если говорится о чём-то на заседании ООН – это серьёзно.

- Если в академическом институте – это менее серьёзно, но тоже серьёзно.

- Если это говорится в публичных дебатах – это менее серьёзно, чем в научной среде, но тоже серьезно, потому что всё-таки они публичные.

- Ну, а если просто два человека обсуждают международное отношение кто там виноват – Англия, Америка или где рука Госдепа, то это уже не имеет никакого значения, ни на что не влияет.

 

Таким образом, сам факт объяснения серьёзности тех или иных событий в международных отношениях напрямую зависят от уровня компетенции того круга, где эта тема обсуждается, то есть, от научного поля.

 

Все позитивистские теории отличаются вот этим холизмом плюс идеализмом, то есть некоей свободой дискурса, свободой понимания процесса международных отношениях в отрыве от тех реалий, которые считались позитивистами нерушимыми. Мы имеем дело с иным постмодернистским методом.

 

К постпозитивистским школам международных отношений относятся те, которые можно считать радикальными и те, которые можно считать нерадикальными.

Радикальными постпозитивистскими теориями является

- критическая теория международных отношений,

- постмодернистская теория международных отношений

- и феминистская теория международных отношений.

 

К нерадикальным относятся

- нормативистская теория

- и историческая социология.

 

При этом сам конструктивизм Александра Вендта вообще занимает промежуточное положение между, собственно, позитивистскими и постпозитивистскими теориями. Вендт считает, что конструктивизм (а это конструктивизм, ещё одно направление) признаёт существование объективной реальности. При этом оно отличается, по крайней мере, от радикальных постпозитивистских моделей, которые считают, вслед за Кантом, что вообще никакой объективной реальности нет, в зависимости от того, как люди формулируют, организуют свой дискурс (какие-то компетентные люди, не все – элиты, эксперты, журналисты, политологи, ученые), так всё и происходит.

 

Вендт и конструктивисты утверждают, что есть некоторая реальность международных отношений, но то, чем она является, в принципе, практически не представляет собой возможности к ясному выяснению и конструктивистский дискурс, который структурирует эту реальность, является доминирующим и предопределяет её.

 

В то время, когда у радикальных постпозитивистов вообще теряется представление о какой бы то ни было реальности, и всё смещается не к международным отношениям, а к разговору о международных отношениях, к дискурсу, к нарративу, рассказывание историй о международных отношениях. То есть на самом деле, международные отношения как явление просто исчезают за разговорами о международных отношениях. То есть, тот, кто осмысляет и описывает международные отношения с точки зрения радикального постпозитивизма, тот, по сути дела их создает. И мы вообще не имеем дело ни с чем, кроме как с дискурсом о международных отношениях. Такое, своего рода нейролингвистическое программирование на уровне международных отношений, которые полностью вытесняют какую бы то ни было реальность верифицированную. Это с точки зрения радикальных постпозитивистов.

 

А с точки зрения конструктивистов эта реальность есть, она обладает какими-то внутренними свойствами, но эти свойства совершенно непонятны, они пластичны и подстраиваются под дискурс об этой реальности. Но всё равно это уже градации в рамках принципиального постпозитивизма.

 

Начнем с критической теории международных отношений, одной из радикальных теорий. Критическая теория международных отношений разработана Робертом Коксом (Robert Cox), который применяет к международным отношениям принцип Грамши. Антонио Грамши (Antonio Gramsci) - это был марскистский автор, итальянец, деятель Коммунистического движения, который рассмотрел социальный фактор воздействия на исторические процессы. Если Маркс говорил о том, что политические процессы предопределяются базисом, то есть реальностью производительных сил и производственных отношений. Если Ленин к этому добавил значение политики и сказал, что революционная партия в определённых обстоятельствах с опорой на эти межклассовые противоречия способна взять на себя инициативу по осуществлению политической революции даже в таких обществах проблемных, как Советский Союз. Здесь автономия политического фактора была по отношению к классическому марксизму резко повышена.

 

То Грамши добавил ещё один очень важный момент – понятие социального фактора или гражданского общества, которое, не будучи напрямую ни политическим, ни экономическим, тем не менее, играет подчас ключевую роль. Это Грамши назвал учением о гегемонии. То есть, что существует в культуре, в образовании, в науке, в том, что сегодня мы называем дискурсом – в речах о разных процессах в обществе, в международной политике в частности, существует то, что не сводится ни к политическому заказу, ни напрямую проистекает из экономического соотношения надстройки и базиса. То есть, не соответствует ни классическому марксизму, который предопределяет всё только влиянием материального производственного фактора на ситуацию, ни соответствует марксизму-ленинизму, в частности, ленинизму конкретно, который говорит ещё о значении политического фактора.

 

Грамши выделяет третий фактор, который, с его точки зрения, является в определённых обстоятельствах доминирующим. Это социальный фактор или гражданское общество - он называет это. То есть, есть класс интеллектуалов в обществе, - говорит Грамши, которые не являются ни партийными – не служат государству, не служат политическим институтам, и не являются буржуазией в полном смысле слова, то есть они не обладают экономической монополией на средства производства. Этот интеллектуальный слой, согласно Грамши, который не является политическим, и не является экономически буржуазией, потому что буржуазия по Марксу означает отношение к классу, который обладает собственностью на средства производства. Вот этот интеллектуальный фактор, свободный и от политики и от экономики в определённых обстоятельствах играет ключевую роль и в политике, и в экономике, считает Грамши.

 

- "С кем вы, господа, мастера культуры? С кем вы, интеллектуалы?"

И вот дальше Грамши начинает разбирать: как вот это интеллектуальное сообщество обслуживает те или иные классовые интересы, напрямую от них не завися. То есть, например, транслируя общебуржуазный дискурс, не будучи ни владельцами средств производства, и не будучи политически ангажированными. И, тем не менее, по ряду причин (которые Грамши разбирает), те или иные интеллектуалы начинают обсуживать власть, например, буржуазные отношения и транслировать то, что Грамши называет гегемонией. Гегемония – это не прямая власть, это отличие. Власть – это политическая власть, или экономическая доминация. Власть – политическое понятие, она определяется так: у этой партии есть власть, у этой нет, этот президент, а этот дворник. Это измеряется строгими политологическими законами.

 

Понятие экономической состоятельности или экономической доминации тоже имеет чёткие критерии: вот этот человек богатый, а этот бедный. Поэтому у одного возможности экономические такие, у другого такие. Одни владелец предприятия, а другой – служащий или нанятый рабочий или гастарбайтер. Соответственно и власть, которая подтверждает напрямую политическое господство, и экономическая составляющая, которая позволяет говорить об экономической доминации, не объясняет феномена гегемонии.

 

Гегемония – это третье явление. Это не экономика и не политика. Это гражданское общество, в рамках которого циркулирует дискурс. То есть, кто заставляет интеллектуалов буржуазного общества быть буржуазными? Вот это Грамши разбирает. И дальше он говорит, что на самом деле, как ни странно, - никто. И в принципе, при желании, если буржуазные интеллектуалы буржуазного общества изменят своё отношение к дискурсу, они могут стать революционной силой в обществе. То есть, в обычном состоянии в буржуазном обществе люди культуры, науки, искусства, аналитики транслируют гегемонический дискурс. То есть, тот же дискурс, который лежит в экономике в доминации богатых над бедными, а в политике – в доминации политического представительства буржуазии над пролетариатом. На самом деле эта власть экономически предопределена, и с этим Грамши согласен с Марксом. Она политически выражена в политических институтах буржуазного общества, в партиях буржуазных, и с этим Грамши согласен с Лениным в той же мере.

 

Но он говорит, что есть ещё одна линия, ещё одна зона транслирования вот этого властного дискурса, которая не связана ни с политикой, ни с экономикой. Это называется гегемония по Грамши. То есть, гегемония - это утверждение властных отношений без их формальных признаков. То есть утверждение властных отношений без того, чтобы они были выражены политически или экономически. Гегемония – это такая форма правления, которая не осознаётся как таковая, то есть как форма правления теми, на кого она направлена. То есть, человек думает, что он сам по себе, а он кому-то служит, он исполняет приказ или некоторое внушение, думая, что это он так хочет. В этом смысле гегемония осуществляется особым классом – это и не политические деятели и не непосредственно представители экономических процессов.

 

Гегемония – это та форма властных отношений, которые развёртываются в культуре, в обществе, в подразумевании, в бесконечном количестве научных дискуссий. Сфера науки, образования и культуры, с точки зрения Грамши – это зона активной гегемонии. В этой зоне происходит утверждение властных принципов. И эти властные принципы могут быть как реакционными, то есть отражая буржуазную действительность (Грамши говорит о буржуазном обществе), так и в принципе, имеют возможность переключить режим и тогда интеллектуалы переходят на сторону пролетариата (по Грамши) и начинают действовать вопреки существующим властным отношениям. Почему это возможно? Потому что они не встроены жёстко ни в политическую систему, ни в экономическую.

 

Тем не менее, в буржуазном обществе эта зона гражданского общества, социальной сферы находится под контролем буржуазных сил. То есть естественным образом буржуазная интеллигенция транслирует буржуазный дискурс. Но это не обязательно. И эта интеллигенция в этом обществе может транслировать революционный дискурс. То есть, она может служить как гегемонии и укреплению властных отношений существующего порядка, когда он говорит: "Существующий порядок неизбежный".

 

Пример гегемонистского дискурса: "демократия есть меньшее из зол". Раз оно меньшее из зол, значит, оно не имеет альтернативы, так как оно меньшее из зол. Мы, конечно не говорим, что демократия самый лучший процесс, потому что это было бы не очень демократично а мы говорим – это меньшее из зол. После того, как мы утверждаем, что демократия, подразумевая буржуазная демократия, либерально-буржуазная демократия – это меньшее из зол, соответственно этот дискурс о демократии является типичным признаком гегемонии. Нам впечатывают демократию как некоторый абсолютный императив. Но кто нам это сказал? Это сказал не представитель демократической политической партии и не владелец производства. Это сказал нам независимый эксперт. Независимый, который на самом деле говорит так не потому, что власть его уполномочила и не потому, что он занимает в обществе такое экономическое положение. Он говорит так, потому что он транслирует гегемонистский дискурс.

 

А контргегемонистским дискурсом, к которому этот же эксперт абсолютно способен, было бы то, что демократия есть форма надувательства и обмана богатых бедными, потому что всё время подвергается узурпации с помощью властвующих классов. Как вот недавно я встречался с послом Евросоюза Валенсуэлой (Fernando Valenzuela) здесь.

Я говорю: "Что вы хотите от Путина?"

Он говорит: "Мы хотим независимых средств массовой информации".

Я спрашиваю: "Независимых от кого?"

- "От власти".

- "А от капитала?"

- "Такого не бывает".

 

То есть, мы хотим от Путина, чтобы он передал контроль над СМИ от политической власти к экономическим институциям. Вот тогда, будет ли это независимость? С их точки зрения будет – независимость от национального управления и зависимость от экономических процессов.

 

Я говорю: "Но ведь здесь же независимых средств массовой информации (повторяю я Бурдьё (Pierre Bourdieu), французского социолога) – нет. СМИ выражают ту или иную позицию, в данном случае – правящих кругов, потому что каждый человек не может газету сделать. Тот, кто выпускает газету, должен иметь для этого деньги, для того, чтобы иметь для этого деньги надо принадлежать к определенному как бы классу экономическому. Соответственно, интересы этого класса будет отражать эта газета и все журналисты, которые там работают. Но это уже из области контргегемонисткого дискурса, из области контргегемонистских социальных критических теорий, которые представители Евросоюза не воспринимают.

 

Он говорит: "Вы марксист?"

Я говорю: "Нет, я социолог"

- "А, ну почти марксист".

То есть, если социолог – значит, критическое отношение, недоверие политическим институтам, выведение всех на чистую воду. Ну, и дальше разговор сходит, опять: "Путин плохой", "а демократия – меньшее из зол", "а если не демократия…"

Я говорю: "А что, если не демократия?"

- "Тогда фашизм".

Всё, разговор закончен.

 

Но политик, представляющий Евросоюз, имеет право так рассуждать, потому что он действует от имени политических институтов буржуазного демократического общества. Это не гегемония, это просто власть. Он носитель политической системы Евросоюза. Но когда появляется независимый эксперт, который говорит то же самое, ещё российский, а не европейский, говорит:

- "Демократия – меньшее из зол", "необходимо больше свободы", "Путин должен уступить контроль над прессой, чтобы она стала свободной и независимой" – тут мы имеем дело уже с гегемонией. Не с политикой, не с экономикой, а с гегемонией и с дискурсом, который укрепляет гегемонию, придавая этим высказываниям дополнительную весомость. Он устанавливает, на самом деле, определённую систему властных отношений, играет на сторону некоторых властных центров принятия решений, в данном случае зарубежных, которые находятся за пределами России. Но делает это так, как будто вещает от имени объективной реальности – что демократия это меньшее из зол, это очевидно всем.

 

Соответственно когда Грамши это выяснил, он обратил внимание на то, что этот режим можно переключить и можно транслировать как гегемонистский дискурс, что как правило, эксперты и делают, в надежде получить какую-то позицию во власти или деньги заработать (ради каких-то пристрастных целей). Но ничто не мешает эксперту или представителю этого гражданского общества, вот этого третьего сегмента, не власти и не экономики выступить контргегемонистически и подвергнуть критике то, что утверждается властными инстанциями.

 

То есть, у интеллектуала может быть совесть. Он может быть бессовестным, а может быть совестливым. Он может включаться во властный дискурс и тогда будет транслятором гегемонии, а может выключаться из него. И, кстати, опыт западных марксистов показал, что и в этом случае он может иметь определённую социальную значимость и тоже может быть задействован властью, и тоже может получить определённые деньги. То есть, на самом деле, демонстрация критического антигегемонистского дискурса не означает автоматически социальной маргинализации его носителя. Так устроено общество, оно имеет вот этот люфт, согласно Грамши.

 

Поэтому марксисты в 70-ые годы, которые критиковали нещадно капиталистическую систему, доминировавшую в тот момент, были очень уважаемыми членами европейских стран, которые были капиталистическими, а марксисты были антикапиталистическими. Так вот, будучи антикапиталистическими, они определяли моду во многих социальных науках. Тот же самый Пьер Бурдьё, который нещадно критиковал капиталистическую систему, был французским социологом принятым, признанным, прекрасно живущим, приглашаемым на все мероприятия, несмотря на свою жёсткую радикальную критику уловок буржуазного общества. Вот доказательство обоснованности Грамши.

 

Роберт Кокс, бывший марксист, такой классический марксист, применяет грамшистскую модель к теории международных отношений. И начинает рассматривать всё, что происходит в сфере международных отношений с точки зрения гегемонии. То есть, с его точки зрения, существует гегемонистский дискурс в международных отношениях, который не только продуцируется главами государств, не только классовыми структурами, которые заинтересованы в том, чтобы осмыслять отношения между государствами так или иначе в своих собственных интересах. Но существует ещё огромное количество представителей науки, теоретиков теории международных отношений, которые подыгрывают этой властной игре и являются носителями гегемонии.

 

И вот тут Кокс говорит, что понятно, что государство действует так в политических интересах, экономические классы действую так в экономических интересах, к ним претензий нет. Но что вас, друзья, которые занимаются, - говорит Кокс, - международными отношениями заставляет так слепо и подло подыгрывать власть имущим. Почему бы не посмотреть на то, что все то, что мы слышим в международных отношениях, на переговорах Большой двадцатки, на дебатах, всё это служит одной цели – реализовать властные пожелания некоторых групп. Вы же аналитики, вы можете как бы поверить в это, но вы можете отнестись к этому критически.

 

И с этого начинается критическая теория международных отношений, что, на самом деле, международные отношения таковы, какими делает их дискурс об этих отношениях. И, в частности, какими они являются исходя из того, что осмысление международных отношений соглашается с политико-экономическими интересами глобальной буржуазии. Тут Кокс классический марксист. Потом, правда, он отвергает понятие класса, он говорит, что и классы тоже являются инструментами дискурса, потому что буржуазный класс, правящий класс и пролетарский класс закрепляют эти статусы за одними и за другими. Потому что, когда мы говорим, что этот пролетариат, а то буржуазия, мы, по сути дела, делаем некие обобщения, придаём высший статус одной группе, даже если мы с ним не согласны и низший статус другой. Он говорит – это тоже гегемонистский дискурс. И поэтому марксизм может быть инструментом глобальной гегемонии, - говорит Кокс. Мы должны полностью взорвать эти представления и разработать контргегемонистский дискурс в международных отношениях. Это и называется критическая теория.

 

Иными словами, все постановления международных законов, все конференции, все учебники, все курсы преподавания международных отношений надо немедленно пересмотреть, предлагает Кокс, потому что это не что иное, как многомерная, на тысячи ладов, срежиссированная трансляция гегемонистского дискурса, которому нравится нынешнее положение дел, нравится глобальная доминация буржуазных политических и экономических кругов. И поэтому, на самом деле, эта буржуазная верхушка и является тем, что утверждается, сохраняется и опекается с помощью глобального гегемонистского дискурса.

 

Ну, действительно представим себе в обществе тот же пример: демократия – меньшее из зол. Представим себе, что мы слышим, сто человек подряд: вот там бабушка сказала, Дискин сказал на телевидении везде – "демократия – меньшее из зол". Через некоторое время в обществе создаётся абсолютное убеждение, что демократия – это меньшее из зол и поэтому, на самом деле, никакой альтернативы у демократии нет, кроме чего-то гораздо худшего, чем демократия. Мы это признаём и начинаем мыслить в этих категориях. Если сто экспертов проводят этот дискурс, значит, они работают на либерально-буржуазную демократию, утверждают гегемоническую тенденцию. Они, может быть, не получают денег и никем не куплены, но они транслируют гегемонистский дискурс.

 

Теперь представим, что из этих ста экспертов, например, десять перешло на сторону альтернативной позиции и говорят: "Нет, демократия не меньшее из зол. Это достаточно проблематичная политическая форма, которая может иметь альтернативы. Например, недемократические модели тоже могут удовлетворять потребность людей в тех или иных благах".

 

Пока их одна десятая, они заглушаются 90 процентами. Представим, что ещё больше людей перешло на другие позиции и стали транслировать другой дискурс, контргегемонистический. В конечном итоге демократические институты, которые зависят в той или иной степени от наших голосов или партии, которые выступают от имени демократии, начинают их ставиться под сомнение. Мы думаем – а, может быть, за монархистов проголосовать, а, может быть, за какие-то религиозные круги, а, может быть, за консерваторов, а может быть, за что-то ещё? И постепенно мы, демократически исходя из этого дискурса, можем поменять это представление, то есть поменять власть.

 

Но то же самое можно сделать и в консервативных обществах, где нет демократии, как в царской России, например. Сверху говорится – православие, монархия, народность. Но интеллигенция не согласна с этим дискурсом.

Она говорит: "Нет. Желябов прав", "Нет, Каляев прав", "Нет, надо убивать губернатора, ещё жив", "Нет, должны освобождение народа". И так постепенно даже без отсутствия демократических институтов, изменение настроений в интеллигенции, которое меняет, отказывает в праве гегемонистскому дискурсу на трансляцию, меняет эту модель, приводит к революции, восстанию. Или как арабская весна, которая тоже диктаторы Бен Али или диктатор Мубарак в Египте, или в Тунисе очень жёстко контролировали ситуацию. Там не было никаких свободных выборов. Как только исламисты приходили к урнам, тут же участок закрывался, приезжала полиция и братьев-мусульман быстро под ручки и куда-нибудь в помойку выкидывали. Теперь уже не так. Нет Мубарака и они там ходят спокойно, могут принять решение совместное – всех христиан или коптов, например, перерезать. Теперь у них свобода. Мубарак это сдерживал.

 

Даже если есть определённая жёсткая модель тоталитарного правительства, если интеллигенция, вот этот вот слабая часть начинает транслировать контргегемонистский дискурс, это может привести к изменению политической ситуации. Вот об этом и говорит Кокс. Он говорит, что давайте говорить о международных отношениях не в рамках гегемонистского дискурса, который утверждает статус-кво.

Ну, например, что утверждает гегемонистский дисурс в международных отношениях?

- Что Америка является главной страной.

- Что американская форма демократии является оптимальной.

- Что Америка имеет право, в силу своего процветания, своего наиболее справедливого общества, вмешиваться в дела других государств и помогать им идти к демократизации: Афганистану, Ираку, Ливии, Сирии.

 

И вот это на тысячу ладов во всём мире представители гегемонистского дискурса говорят об этом, подразумевают, пишут в своих документах. Выходит Кокс и говорит (он сам англичанин):

- "Полная ерунда. Америка, западное общество ужасно. Это огромное количество несправедливости. Никаких оснований у американцев вмешиваться в дела других суверенных государств нет. Американский дискурс основан на двойных стандартах. Американская система ответственна за глобальный мировой кризис. И Америка через три года не будет существовать".

Кокс говорит - возникает контргегемонистский дискурс. Пока он один его считают сумасшедшим. Но через некоторое время появляются второй, третий, четвёртый и так, с помощью другого дискурса о международных отношениях, отказывающем в статус-кво, который кажется нам объективным, на самом деле в том, что это соответствует реальности, что это является гипнозом, внушением. То есть, кто-то говорит:

- "То, что вы считаете, что вы видите в международных отношений, является продуктом НЛП. Давайте мы вас сейчас перепрограммируем, и вы увидите другую картину, совершенно другую".

 

И дальше Кокс в критической теории мировых отношений приглашает именно так рассмотреть всю ситуацию. Иными словами, речь идёт не о международных отношениях, и поэтому это постпозитивизм, а о дискурсах – гегемонистском и контргегемонистском. Дискурсах – то есть разговорах о международных отношениях. И никаких других отношений нет. И если изменить структуру беседы или спора в дебатах о международных отношениях, это означает строго изменить сами эти международные отношения, которые не существуют сами по себе вообще, а существуют в противостоянии дискурсов: гегемонистского дискурса и контргегемонистского дискурса.

 

Построением этого контргегемонистского дискурса занята критическая теория Роберта Кокса. Как я говорил, это несмотря на свою радикальную революционность, вполне приемлемая парадигма в международных отношениях. Будучи довольно, конечно экстравагантной и резкой, тем не менее, на большинстве конференций в современном сообществе, научном сообществе при обсуждении теории международных отношений критическая теория представлена. То есть Кокс вошёл во все учебники. Таким образом, настаивая на возможности контргегемонистского дискурса международных отношений Кокс и его сторонники, кстати, Эндрю Линклейтер (Andrew Linklater), один из крупнейших специалистов мировых отношений – тоже сторонник критической теории, Хофман (Hoffman), Эшли (Robert Ashley), о котором будет дальше речь идти – они отвоевали себе место среди специалистов международных отношений. Поэтому, как минимум, на научных конференциях уже можно столкнуться с ситуацией, что кто-то говорит:

- "А вот это будет гегемонистский дискурс, а вот это будет контргегемонистский дискурс".

Раньше говорили: "Сейчас мы вам расскажем как устроены международные отношения".

А сейчас нажимают на кнопочку: "Сейчас вам расскажут гегемонистскую версию того, как устроены международные отношения. А потом мы дадим слово представителю критической школы, который камня на камне не оставит от доклада предыдущего".

А кто-то выступит опять в подтверждение, и так далее. Речь идёт о том, что пропорции споров и дебатов в сфере международных отношений существенно расширяются. Это не значит, что все приняли позицию Кокса или все согласились с контргегемонистским дискурсом. Но это замечание, вот это направление постпозитивизма было признано приемлемым, интересным, конструктивным, содержательным, соответствующим некоторым закономерностям того, как развиваются международные отношения и поэтому оно становится принятым.

 

И отличие от классического марскизма, даже от неомарксизма у Кокса в том, что капитал он тоже считает не явлением, а дискурсом. Капитал, глобальный капитал, буржуазия – это тоже дискурс, потому что стоит по-другому отнестись к капиталу и, на самом деле, будет что-то другое на месте капитала. Поэтому тот, кто говорит о капитале и даже тот, кто критикует капитал, с точки зрения Кокса, наделяет этот капитал онтологическим бытием, онтологическим содержанием. Если по-другому осмыслить капитал, он постепенно упразднится. Поэтому даже базовые такие представления о таком базисе, который для классических марксистов и даже неомарксистов была такая незыблемая вещь, у Кокса подвергается сомнению. Поскольку здесь реальности уже никакой нет, то вместо реальности Кокс предлагает создать диалогическое сообщество (dialogic community), которое будет вести открытые контргегемонистские дебаты, это и будет содержанием международных отношений.

 

Постмодернизм – вторая постпозитивисткая парадигма, тоже радикальная.

Она связана с Робертом Эшли, который начинал вместе с Коксом и, в общем, следует той же самой логике. Постмодернистской она называется потому, что, в основном, Эшли ориентируется на философию Ницше (Friedrich Nietzsche) и Хайдеггера (Martin Heidegger), с одной стороны, и с другой стороны постмодернистов – Фуко (Michel Foucault) и Дерриды (Jacques Derrida), которые рассматривают мир как текст, это если говорить о постмодернизме.

Как Хайдеггер элиминируют представления о классическом рациональном субъекте.

Как Ницше говорят о воле к власти, как доминирующей жизненной силе.

И как о Фуко Эшли говорит, что сфера знаний, в том числе науки, культуры, образования является полем развёртывания воли к власти, Фуко говорит о воле к истине.

Если мы соберём вот эти представления о новом субъекте отношений вместо человека или индивидуума рационального к хайдеггеровскому дазайну. Если мы примем принцип Ницше о том, что воля к власти является смыслом и единственным содержанием жизненного процесса. Если мы рассмотрим теперь всё это, как делает это Фуко, что реальность есть ни что иное как текст и контекст. И если мы признаем, что в сфере интеллектуального текста и реализуется стратегия воли к власти, как предлагает Фуко, мы получим совершенно особый мир - мир Роберта Эшли. Добро пожаловать в такой мир, мир постмодернизма международных отношений.

 

То есть, речь идёт о том, что международные отношения есть текст, в котором реализуется воля к власти. Эта воля к власти реализуется не отдельными конкретными индивидуумами, и не конкретными отдельными даже социальными или экономическими группами, а организуется определёнными силами, которые стремятся установить властные отношения, подавить других в любой точке, где они возникают.

 

Мы здесь имеем дело с полной автономизацией концепции гегемонии. Не случайно Эшли начинал вместе с Коксом, они вместе разрабатывали вначале критическую теорию. Вспомним, как определял гегемонию Грамши. Это был третий этап понимания властных отношений не в сфере экономики, в отличие от классического марксизма, не в сфере политики по контрасту с марксизмом-ленинизмом, там, где речь идёт об автономности определённой политического по отношению к базису. У Ленина отсюда значение пролетарской партии и возможность осуществить революцию пролетарскую даже в том случае, когда пролетариат не особенно развит, если сильна партия – это ленинские принципы. То есть политика несколько автономизируется от марксистского понимания жёсткой детерминации базисом надстройки.

 

А у Грамши третья сфера – гегемония, там, где появляется дискурс, там, где появляется гражданское общество, по Грамши, уже не связанное непосредственно ни с политикой, ни с экономикой. Но пока у Грамши эта сфера там, где развертывается гегемонистский или контргегемонистский дискурс, это, в общем-то, дополнение к существующим властным отношениям в политике и в экономике. Это некоторая дополнительная, всё более и более важная, всё более и более автономная, но дополнительная сфера.

 

У Эшли уже мы видим поле гегемонии, как абсолютно предшествующее и покрывающее и политику, и экономику. Смотрите, на самом деле, Эшли, даже по отношению к Коксу, отрывает представление о сфере развёртывания гегемонистского дискурса от каких бы то ни было последних связей с реальностью. Например, связи с классовым обществом, то есть с доминацией буржуазии над пролетариатом и представление о государственно-политическом оформлении власти буржуазии в мировом правительстве или в некоторых либеральных буржуазных партиях и их сговоре в глобальном масштабе, против чего направлена антигегемонистская теория Кокса.

 

Дальше возникает автономия сферы дискурса. На самом деле не интеллектуалы, которые, например, транслируют гегемонистский дискурс, обслуживают политическую власть, мировое правительство или капитал, как в общем, можно понять из авторов предыдущих. Эшли говорит - наоборот. На самом деле, существует только одно – воля к власти, реализуемая в дискурсе. И эта воля к власти и есть гегемония. То есть, гегемония первична, она не дополняет собой политическую власть буржуазии как экономического класса эксплуататоров. Не дополняет, она не служит подсобным элементом, хотя и автономным. Гегемония является единственным содержанием вообще мирового процесса. То есть, вообще, по большому счёту, существует только гегемония или контргегемония.

 

Соответственно там бы, где бы речь ни заходила об описании международных отношений, где бы речь ни заходила о дискурсе в отношении международных отношений, Эшли говорит – мы видим сразу волю к власти. И эта воля к власти интеллектуалов первична по отношению к воле к власти политиков и даже буржуазии и капитала. Это капитал служит агрессивным садистам-интеллектуалам, и не они обслуживают политическую власть, которая тупа и бессмысленна, а это на самом деле, политическая власть, чиновники, которые представляют собой шутов гороховых (Обам, других политических деятелей), служащих этой глобальной гегемонистической воле к власти, которая живёт как раз в интеллектуалах, а не где-то вне их.

 

Иными словами, в тексте, иными словами, в дискурсе и, иными словами в этом стремлении создать неравновесную ассиметричную модель разговора, где обязательно кто-то будет внизу, а кто-то будет вверху. Что хочет сказать Эшли? Что на самом деле в человеческой природе (вслед за Ницше) существует стремление к насилию и подавлению, насилию над слабым и торжестве. И вот эта человеческая природа в форме воли к власти выражает себя не столько в экономике (в буржуазной конкуренции), не столько в политическом стремлении занять руководящие посты, сколько в самой человеческой природе, в разговоре, в языке. Когда человек говорит, он обязательно подчинённые члены предложения во фразе подчиняет существительному, унижает глагол, уже сказуемое, а уж не говоря о второстепенных членах предложения, которые просто оказываются в положении рабов. На самом деле, сам язык, которым мы оперируем, является формой гегемонии, постоянно воспроизводимой гегемонии.

 

И, соответственно в международных отношениях, на самом деле и Соединённые Штаты Америки, и однополярный мир, и мировое правительство, всё это не заказчики гегемонистского дискурса, а рабы и такие вот нанятые актёры этого гегемонистского дискурса. Гегемонистский дискурс первичен по отношению к тем силам, которые он задействует. И, на самом деле, язык со своими структурами и текст, властный текст первичен по отношению к властным инстанциям, а, тем более, к носителям этих властных инстанций.

 

То есть, смотрите:

- Не президент властвует.

- Не Обама, который является президентом, властвует.

- Даже не система политическая вот эта двухпартийная, где выборы идут между демократами и республиканцами властвует.

- И не вся капиталистическая система властвует.

 

А властвует властный дискурс. Что, на самом деле, интеллектуал, который пишет заметку о том, что демократия является меньшим из зол – вот он властвует где, вот в момент этого письма в грамматологическом аспекте. Это Деррида как раз: "Всё существующее – лишь текст".

Но какой текст?

- Текст, утверждающий неравенство.

- Текст, утверждающий насилие.

- Текст, утверждающий несимметричность отношений, утверждающую кого-то в качестве субъекта, подлежащего, кого-то в качестве сказуемого, то есть инструмента, а кого-то в качестве уже полного такого раба, над которым это подлежащее с помощью этого сказуемого уже по-настоящему доминирует, правят и подавляет.

 

Иными словами, когнитивные структуры человеческого факта, человеческого явления, уже в таком оторванном от любых форм представления об индивидууме, в классе, в политической системе, в государстве, - доминирует через дискурс международных отношений. Это, конечно, сложно достаточно понять, но таков постмодернизм.

 

И, смотрите, тот факт, что постмодернизм выходит за пределы просто философских или социологических конструкций, а уже начинает развивать, строить свои модели в рамках международных отношений показывает, насколько далеко постмодернистские методологии зашли с точки своей имплементации. Что они уже давно задействованы в самых таких практических и бытовых вещах и прикладных вещах, таких, как теория международных отношений. А мы до сих пор в нашем обществе ну, как бы постмодернизм рассматриваем, что это просто форма некоторого искусства, которое нам не очень понятно или какие-то отдельные арт-объекты, или определённые произведения искусства.

 

Это давно уже стало философско-социологической методологией, причём, настолько хорошо отработанной, настолько продуманной, настолько глубоко обоснованной, что она уже входит необходимой частью в самые такие прикладные сферы как сфера международных отношений. Вот пример Эшли и постмодернистской теории международных отношений, где речь идёт о том, что весь, любой текст, например, от какой-нибудь Декларации ООН торгового договора между Южной и Северной Кореей или заседания каких-то комиссий в МГИМО фонда Аденауэра и нашего социологического факультета - всё это есть один и тот же текст, просто текст плоский, где в каждый конкретный момент собираются в любой точке этого текста, из плоского разговора возникают властные системы отношений.

 

То есть, гегемония сама организует этот дискурс с точки зрения подавления. То есть идёт такая садо-мазо работа в дискурсе. И о чём бы мы ни говорили, обязательно кто-то будет господином, кто-то рабом, кто-то будет управляющим, кто-то управляемым, даже если мы обсуждаем какой-то экономический контракт, который вообще никакого отношения к власти, к политике, к идеологии не имеет. Всё равно это неравенство вертикали, это создание неравновесных симметрий, этот гегемонистский или контргегемонистский дискурс возникают, предопределяя всё: и экономику, и политику, и так далее. Но это уже предельная форма критицизма у Эшли и предельная форма отрыва от какой бы то ни было реальности. Здесь нет реальности даже в политике и экономике, нет понятия реальности человека, нет понятия реальности государства. Ничего нет. Есть только один властный дискурс, устанавливающий неравновесные отношения между любым одним и между любым другим, действующим в глобальном масштабе. Потому что здесь получается, что нет ни одного фрагмента в поле международных отношений, которые были бы свободны от этой жёсткой вертикали гегемонистского дискурса.

 

Воля к власти ницшеанская просто двигается в человечестве и в частности, в сфере международных отношений, постоянно устанавливая неравновесные модели между одним и другим. Вот эта неравновесная модель – уже гегемонистский дискурс. И, соответственно, Эшли призывает, зафиксировав признаки гегемонии в дискурсе о международных отношениях, немедленно их саботировать, немедленно их взрывать, немедленно их опрокидывать и переворачивать. И это, на самом деле, одна из сегодня очень распространённых точек зрения. Представим себе, сколько много надо иметь в виду и учитывать факторов для того, чтобы принимать участие в какой-нибудь научной дискуссии о теории международных отношений в современном мире.

 

Третья модель. Это феминизм в международных отношениях. В принципе, здесь основная идея, я, по-моему, уже достаточно ёмко описал в том, что существует гендерное понимание дискурса, гендерное понимание реальности, гендерное понимание общества. И мы имеем дело с патриархальной мужской фаллологоцентричной моделью интерпретации этой реальности, исходя из культурных паттернов, которые заложены в нашем воспитании, в нашем обучении, в нашем языке.

 

Соответственно, теперь, если мы соотнесём понятие феминизма в международных отношениях с двумя другими теориями: с критической и постмодернистской теорией, - нам уже понятно насколько глубоко может быть переосмысление сферы международных отношений, если мы привнесём сюда понятие феминизма. Речь идёт не о том, чтобы учесть интересы женщин или как-то сделать их более мягкими. Это только поверхностный слой.

 

Реальность феминизма в международных отношениях в том, что вообще, речь идёт о том, что существует дополнительный неизвестный нам мир, мир женщин, которые на самом деле, в отношении всего того, с чем мы оперируем ментально при анализе международных отношений не имеет ничего общего. Что он находится под спудом, что сегодня он пребывает в меньшинстве, что женщины говорят на мужском языке, что женщины изучают мужские предметы, что они вообще, по сути дела, оказались в таком неком гносеологическом подполье, из которого они выйти не могут. Нет, они сами могут появиться, но они приемлемы в дискурсе только, когда они переходят на мужской язык. Сам женский язык неизведан, непонятен, даже самим женщинам непонятен, потому что он неструктурирован, и, тем не менее, он есть.

 

То есть, вот эта женская вселенная, которая, на самом деле, представляет собой альтернативный, ещё не написанный текст, где вообще предполагается феминистами иное построение фраз, иной синтаксис, глобальный синтаксис любого высказывания. Вот эта женская грамматология, о которой немного писала Юлия Кристева (Julia Kristeva) и Деррида, взгляд на мир с позиций платоновской хоры, восприемницы, а не с позиции Логоса, Отца, Сына, то есть таких высоких мужских фигур. Я я имею в виду диалог "Тимей". Там речь идёт о мире Отца – это мир образцов, мир Сына – это мир воплощения образцов в конкретную реальность, и мир восприемницы Хоры (хора это пространство по-гречески) – третья инстанция. И вот попытка создать философию с позиции Хоры, которую намечает Деррида и Юлия Кристева из постмодернистов, это фундаментальный заход на создание не только новой философии, философии женской, но и вообще, открытие нового мира, в котором мужские стратегии языка науки, мышления, образования общества вообще не позволяют выйти.

 

И хотя, на самом деле, в исламском обществе это самое яркое, то есть женщинам запрещают всё – не иметь лица, закутавшись куда-то, закрыться за 15 вуалей, в горшок, в таз, в корытник визжащий и вот навсегда чтобы только близко не появляться в публичной сфере без каких-то 15 одеял. Но это эксплицитное подавление женского начала.

 

В обществе, в котором мы живём, существует имплицитное подавление женского начала столь же жёсткое. И подчас ещё более жёсткое, чем в исламе, потому что все сегодня, все женщины говорят на мужском языке, изучают мужские дисциплины и видят мужской мир. Мужской мир навязан женщинам, а многие из них даже не подозревают о существовании своего мира, о том, что можно видеть совершенно иную женскую геометрию, женскую математику, женскую систему международных отношений, потому что она подавлена. Она находится под гнётом и под спудом навязанной мужской воли к власти, которая изначально апеллирует с иными грамматическими и семантическими, фонемическими оппозициями, нежели женское начало.

 

Самый простой пример как это можно применить к международным отношениям – сейчас мы увидим. Просто философский пример.

Мужчины действуют оппозициями привативными. Доминирующая оппозиция мужчины это "не как нет". То есть, чистое "да" – это 1.0. Кстати, компьютер – это мужчина, потому что он основан на дигитальной технологии 1.0. Это так мыслит мужчина: либо "да", либо "нет", либо "есть", либо "всё идёт к чёртовой матери".

 

И это представление о том, что существует нечто и ничто, например, бытие и небытие, как полное отсутствие бытия, полнота и пустота, а между ними разрыв, раздел, то на самом деле это типичная проекция мужской ментальности, которая апеллирует с такой привативной оппозицией: либо "да", а если не "да", значит уже "нет".

 

В то время, когда женская модель, основана, оппозиция совершенно другой, например, градуальной, то ли да, то ли нет – непонятно. Или эквиполентной, например, что такое "не яблоко". Для мужчины "не яблоко" – это отсутствие яблока, огрызка и семечка. Было яблоко и исчезло. Это типично: было – нет.

 

А для женщины "не яблоко" – это груша, или капуста, или морковка. То есть нечто очень такое обаятельное, приятное, но не яблоко. Эта эквиполентная оппозиция, которая отрицая что-то, утверждает что-то другое взамен. Либо граудальная оппозиция, когда "не яблоко", это, например, половина яблока или огрызок. То есть какая-то часть яблока. Это уже, конечно, не яблоко, но, тем не менее, ещё и яблоко на самом деле.

 

Это заметили лингвисты, психологи, гендерные социологи. Поэтому если представить себе, что сама базовая оппозиция между одним и другим: демократия - не демократия.

- "Ага, не демократия? Сейчас мы к вам летим! Сейчас мы вам покажем, как надо строить демократию".

Ну, женщина, конечно в этом случае будет говорить более гибко.

- "Может, не демократия, ну, хорошо, зато монархия, например. Либо не демократия, но вы же не всех там режете?"

- "Нет", - ответят какие-нибудь страшные талибы.

- "Ну, вот и слава богу".

 

То есть само обращение с оппозициями в случае женской психологии и женской ментальности может быть организовано иначе. И, соответственно, система международных отношений, поскольку есть опять же феминизм это тоже постмодернистское явление – не что иное как дискурс, могут быть реструктурированы с помощью дискурса. То есть наличие участия женской психологии в обсуждении международных отношений, ну женской женской. Не женщин, которые как Кондолиза Райс (Condoleezza Rice) или Хиллари Клинтон (Hillary Clinton) просто такие женоподобные мужчины на самом деле. Потому что дискурс Кондолизы Райс или Хиллари Клинтон - это абсолютно мужской, жёсткий, протестантский хардкор-дискурс.

 

А имеется в виду женский женский дискурс, то есть женщина, которая берёт с собой в международную сферу часть своего женского языка, такого иллицитного в мужском обществе. Это, конечно приведёт к эррозии глобального дискурса существующего и созданию более сложного диалога. Не обязательно сразу женская модель международных отношений. Но если в сфере международных отношений будут, на самом деле, заслушаны обе позиции: мужская, как бы сказать "так или так", и женская "и так, и так", - уже возникнет совершенно иное грамматологическое поле, иной текст, иной дискурс, иной спектр возможностей решения тех или иных конфликтных ситуаций, каких-то этнических конфликтов.

 

Не обязательно, что женщины будут всё смягчать. Ничего подобного. Вот это представление – чисто мужское шовинистское, что мужчины жёсткие, а женщины всё смягчают. Женщины могут и заострить что-то, но это будет всё равно по-другому. Сама геометрия женского подхода изменит структуру принятия решения в международных отношениях. И если реальности нет, а есть лишь дискурс, и если существует возможность женской грамматики, женского синтаксиса, женской геометрии, то есть гендерного понимания международных отношений, то разговор о феминизме международных отношений может привести нас к созданию нового понимания, новой вселенной международных отношений. Где уже будет, возможно, какие-то совершенно другие акторы: и не государство, и не индивидуумы, и не права человека, и не религиозные конфессии, и не цивилизация, а что-то другое.

 

Конечно, философия недалеко пока продвинулась в феминистских исследованиях в глубоком смысле, потому что в основном всё заканчивается тем, что талантливые женщины осваивают мужской арсенал и удовлетворяются этим. На самом деле, получаются такие права формальные, которые сейчас предоставлены лицам обоего пола быть мужчинами и на этом всё и заканчивается. Я, по-моему, рассказывал о типах феминизма, что

- Есть либеральный феминизм, который настаивает только на равенстве полов.

- Есть постмодернистской феминизм, который предполагает, что освобождение женщины возможно только вместе с освобождением от пола вообще, киборг-феминизм, другой феминизм.

- Существует марксистский феминизм, который требует просто равного участия мужчин и женщин в трудовом процессе.

- И есть самый интересный стэнд пойнт феминизм (stand point feminism), тот, о котором я говорил сейчас, что женская позиция – это некоторая ментальность, это некоторая концептуальная когнитивная вселенная, которая устроена вообще иначе, с другой геометрией. И здесь, конечно, стэнд пойнт феминистки – они не требуют ни равенства с мужчинами, ни освобождения от пола, ни превосходства над мужчинами – ничего. Они просто требуют, чтобы их вселенная сама по себе для самой себя была эксплицирована. То есть это право женщины быть женщиной. Очень, кстати, сложно в мужском патриархальном обществе в этом праве женщинам заведомо отказано. То есть, есть только мужской взгляд на женщину. А есть ещё женский взгляд на женщину, который табуирован везде, в любых патриархальных структурах. И этот вопрос стэнд пойнт феминистки рассматривают.

 

Ну, в теории международных отношений феминизм представлен Джейн Эльштейн (Jane Elshtain), Синтия Энлое (Cynthia Enloe), Анна Тикнер (Ann Tickner) и другими очень интересными исследовательницами. Ещё раз подчеркиваю, что самый любопытный здесь stand point feminism.

 

Теперь не радикальные. Нормативный подход. Кратко.

Это не радикальная постпозитивисткая модель, которая просто призывает обратить внимание на то, что если мы введём нормы, которые даже ниоткуда не следуют и которых никто не учитывает, эти нормы будут воздействовать на структуру международных отношений. То есть нормальным является нечто. Мы это принимаем и даже, несмотря на то, что это нелогично, и никто этому не следует, это начинает аффиктировать поведение акторов международной ситуации. Нормативизм - значение норм. Норма – это приблизительно то же самое, что идеал в определённом смысле. Потому что норма – это не то, что среднее между одним и другим, а это то, что долженствующее. Понятие нормы или нормативности это понятие долженствование.

 

И поэтому если будут все признавать определённое долженствование, например, в моделях поведения в международных обстоятельствах, но никто не будет признавать, сам факт существования этих норм, которые даже не признаются, но считаются нормами хорошего тона, будет влиять на поведение, независимо от того, если эти нормы не будут иметь юридического значения. Просто значение норм, значение неких идей, неких знаков, символов на конкретную международную ситуацию. Это смягчённый вариант того же постмодернизма.

 

И историческая социология, о которой, наверное, я поговорю отдельно в силу того, что я, как правило, целую лекцию об этом читаю, поскольку мы изучаем курс социологии международных отношений на социологическом факультете и кафедра у нас называется. Историческая социология – это направление постмодернистское, постпозитивисткое, которое развилось на основании английской школы, оно, на самом деле, заслуживает отдельной лекции.

 

А про конструктивизм я уже вам рассказал, когда рассказывал об Александре Вендте. Поэтому мы ещё резервируем одну лекцию на историческую социологию и конвенциональные теории международных отношений на этом завершаются.

 

Набор текста: Елена Залыгина

Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет-телевидение

Скачать
Видео:
Видео MP4 1280x720 (796 мб)
Видео MP4 640x360 (308 мб)
Видео MP4 320х180 (177 мб)

Звук:
( мб)
( мб)
Звук 64kbps MP3 (36 мб)
( мб)

Текст:
EPUB (34.34 КБ)
FB2 (121.72 КБ)
RTF (375.42 КБ)